Чтение онлайн

Роджер инстинктивно поежился, будто на внезапном холодном ветру.

– Не говори чепухи, Хельма!

Она пожала плечами.

– Ты спросил. А это говорила моя мать. Она была сумасшедшая, еще безумней, чем я. Она жила на ферме высоко в горах с дедушкой и младшей сестрой и очень любила слушать охотничьи побасенки про мужчин и женщин, которые оборачиваются волками и рысями в полнолуние и рыщут по лесу. Я слышала стариков, воющих, как серые лесные волки, и видела их скользящими, как тени, по лесу, прожигающими ночь красными глазами…

– Черт побери! Ну и шутки у тебя!..

– Почему шутки? Когда я была маленькой девочкой, я привыкла гулять вокруг охотничьих хижин. Лесные коты бежали по ветвям у меня под головой и не рычали, и я ловила кроликов голыми руками. Я и сейчас могу.

Ее улыбка стала действительно зловещей.

– До самой смерти моя мать бродила по лесу в ночь полнолуния. Она говорила, что мой отец - рысь. Он, но не я. А может, ночью я обернусь рысью и разорву тебе горло, ты не боишься? От серебряной пули проку нет, это старые сказки. Обыкновенный железный нож, холодное железо или свинец. Ты испугался?

Она рассмеялась - как ледяные иголочки по коже.

– Ради бога, прекрати!

– Ты спросил, я ответила. Извини.

Ночью Роджеру Ласситеру приснился черный, без листьев, лес и он сам - брел, спотыкаясь, по узким тропинкам, и с ветвей на него смотрели пылающие зеленью кошачьи глаза, пугающе знакомые и родные…

Она пришла перед рассветом - в порванном платье, с кровоподтеками на ногах, сжалась в клубочек под одеялами, дрожа и всхлипывая, пока Роджер вытирал и перевязывал ее исколотые ступни. Потом он заставил ее выпить капельку бренди и, в первый раз за все четыре года, приказал слушать, не перебивая.

– Так вот, дорогая, этот идиотизм должен кончиться раз и навсегда. Я полагал, что ребенок сделает тебя разумнее. Я ошибся. Мы сегодня же едем к доктору, и ты ночами будешь дома, даже если мне придется запирать тебя. Беременные женщины часто ведут себя странно, но ты просто сумасшедшая.

Он влил ложку горячего молока в ее посиневшие губы и продолжил, не обращая внимания на потоки слез и просьб.

– Еще одна такая выходка, еще одна - слышишь!
– и мы уедем в Олбани и будем там до тех пор, по крайней мере, пока не родится ребенок. Если придется, я отведу тебя к психиатру, и…

Он не смог произнести угрозу, хотя и намеревался. Она бы наверняка умерла от клаустрофобии в больничной палате.

Хельма подавленно, но спокойно перенесла все обследования; доктор заверил, что у нее будут близнецы. А с приходом зимы в доме воцарилась та уютная тихая безмятежность, которую умеют создавать только счастливые женщины, ожидающие ребенка. Роджер не мог нарадоваться, глядя, как жена деловито хлопочет по дому, такая здоровая и цветущая. Никакого сравнения с женами друзей - капризничающими и поминутно жалующимися на приступы каких-то таинственных хворей.

Зима пришла быстро, принеся обильные снегопады, но дороги успевали расчищать, и Роджер по-прежнему каждый день ездил на работу. Бродила ли Хельма по лесу днем, он не знал; во всяком случае, ночью она из дому не выходила. Стояли необычно сильные морозы, и, стоя у окна, можно было видеть, как осмелевшие от голода олени подходят к садовым воротам; ночью стылую тишь разрывал волчий вой и яростное рычание рысей. Роджер хмурился и однажды ночью заговорил о винтовке, но Хельма неожиданно настойчиво и озабоченно принялась его разубеждать:

– Волки трусы, поверь мне. Они никогда не посягнут на что-нибудь больше кролика. А рысь не тронет тех, кто не трогает ее.

В феврале Боб Коннор меньше чем в миле от дома Ласситеров подстрелил самца рыси и принес его на плечах прямо к их крыльцу. Стучал до тех пор, пока они не вышли посмотреть.

– Я подстрелил этого большого парня в скалах вниз по вашему ручью, Роджер. Своей малышне я строго-настрого наказал сидеть дома, и на твоем месте не стал бы разгуливать по лесу по ночам, а уж на месте твоей жены тем более. Вокруг этих котов кишмя кишит.

Он сбросил труп на ступеньки и, кряхтя, расправил плечи.

– С этими ребятами шутки плохи… боже мой, Хельма, что с тобой? Роджер - скорее…

Роджер обернулся и как раз успел подхватить ее, оседающую наземь.

Принесенная в спальню, она очнулась и начала неуклюже извиняться за свою слабость, а Боб, поскорее ретировавшись, в сердцах выругался.

– Прости, Роджер. Нелл тоже терпеть не может всякой мертвечины, а ведь твоя Хельма еще похлеще. Стоило мне, старому дураку, подумать перед тем, как тащить сюда подстреленного кота!

Глядя вслед уходящему Бобу, Роджер подумал, что тот наверняка добавит кое-что к рассказам о Хельминой странности. Он не стал ни бранить, ни расспрашивать Хельму и не решился передать ей последние слова Коннора, сказанные нарочито вежливым тоном: “Я бы не хотел, чтоб она бегала в лесу по ночам. Я часто стреляю лесных котов и волков - за них платят, ты знаешь. Я, конечно, буду осторожнее, но сам знаешь!..”

После этого случая Хельма стала еще спокойнее и деловитей, потеряв, казалось, всякое желание выходить из дому. Встревоженный Роджер уговорил ее выйти прогуляться в сад и хотя бы ненадолго покинуть дом, где она себя заперла, отсыпаясь днем и неслышно, крадучись, обходя комнаты по ночам. Она отвечала уклончиво: слишком устала, чтобы выходить из дому, ребенок ночью двигается сильнее и не дает уснуть. Движения ее стали плавнее и замедленней, лицо округлилось, сочетание полных щек и резкой, угловатой линии скул, косого, стремительного разреза глаз под густыми бровями создавало особенное, загадочное и жутковатое выражение затаившейся хищности. Впрочем, в остальном все оставалось прежним.

В марте метели и ветры, скатившись со склонов Адирондакских гор, заперли Ласситеров в доме на несколько дней. Как-то поутру снег начал таять, зима отступила, ручьи переполнились холодными снеговыми потоками, и влажная зелень показалась из-под промокшей коричневой щетины мертвой травы. Грачи и вороны усыпали распаханные поля, в лесу зазвучала капель.

Иногда вечерами, когда закатное солнце расплывалось в дымке у горизонта, Хельма приходила к воротам, и на ее лице была такая тоска, что сердце Роджера наполнялось жалостью - вольного лесного зверя опутали тугой сетью любви, которую он, наконец, сплел вокруг ее сердца. Ворота не замыкались, но Хельма не притрагивалась к засову. Роджер был доволен, потому что сейчас, с приходом теплых ночей, все чаще слышалось ворчание рысей, а весной, как он знал, самки готовы растерзать любого, приблизившегося к котятам. Он не сомневался, что Хельма станет защищать своих детей не с меньшей яростью.

Предполагалось, что на время родов Хельма ляжет в больницу в Олбани. Она ничем не выразила своего согласия или несогласия, и Роджер посчитал дело решенным.

Как-то мартовским вечером за ужином Хельма деловито заметила:

– Кофе кончился, Роджер. Съезди в Олбани и привези, пожалуйста.

Как многие терпеливые и мягкохарактерные мужья, Роджер легко раздражался из-за мелочей и довольно сурово выбранил Хельму за непредусмотрительность: почему бы не сказать за завтраком? Она выслушала и невозмутимо добавила: