Чтение онлайн

Даже зимой она предпочитала спать при открытых дверях.

Он улыбнулся и тихо сказал то, что говорил уже не один, раз:

– Я думаю, ты не женщина, а настоящая лесная кошка, Хельма.

– Конечно, - она ответила, как всегда.
– А разве ты не знал?

– Знаешь, соседи поговаривают, будто я завел зверя, который начинает выть всякий раз, когда я сажусь за фортепиано. Комплиментом моей игре, по-моему, это довольно трудно назвать.

Она покраснела. Даже после четырех лет замужества она очень стеснялась своей странности.

– Но я ничего не могу поделать… Прости, пожалуйста, но для моих ушей…

Он ласково потрепал ее по плечу.

– Неважно, в конце концов, мне попросту следует садиться за игру, когда тебя нет поблизости. Но если серьезно, Хельма, может, тебе не стоит заходить так далеко в лес? Боб Коннор говорил мне, что слышал волков недавно, а на днях он подстрелил рысь. Возможно, днем лес безопасен, но ночью, по-моему, тебе лучше оставаться дома, Хельма.

Роджер родился и вырос в городе, и проснуться однажды среди ночи, обнаружив в постели только себя, - для него это было не самым приятным переживанием. В первый раз он метался в панике по дому и, никого не найдя, выскочил, дрожа, с фонариком в руке навстречу темной громаде леса; исцарапался, сорвал голос и уже готов был заплакать от бессилия и отчаяния, когда вдруг обнаружил Хельму, спящую, свернувшись клубочком в пышной купе летней травы; от ее ног, вспугнутый светом, метнулся кролик.

После нескольких месяцев он, наконец, принял, как должное, - Хельма просто физически неспособна не убегать в лес, будь то ночь или день. Временами Роджер раздумывал, правильно ли было увозить ее так далеко от городов и автострад; она, быть может, не была бы так счастлива, зато дикости в ней явно поубавилось бы.

Он зашептал:

– Возможно, если бы ребенок…

Ее тело напряглось, она отстранилась резким движением.

– Роджер, ты ведь знаешь, я не могу.

– Дорогая, мы не часто говорили об этом, потому что ты всегда очень огорчалась. Но ведь когда-нибудь мы должны, правда? Откуда ты знаешь, что у тебя не может быть детей? Мы можем поехать в город в эту субботу, там есть очень хороший доктор Клермонс. Ты могла бы…

Хельма напряженно выпрямилась, вздернув подбородок, ее короткие светлые волосы, казалось, по-кошачьи взъерошились, глаза полыхнули зеленью. Маленькие гибкие пальцы закостенели, выпустив невидимые когти.

– Не хочу!
– голос сорвался в шипение.
– По мне будут лазить руками и смотреть…

– Хельма!
– крик Роджера оборвал истерику.

– Ты вряд ли захочешь иметь ребенка, который у меня может быть, и я…

Она уткнулась в диванные подушки и закрыла лицо ладонями. Всхлипнула раз, другой.

– Ты… ты был бы счастлив, если бы родился ребенок?

Беспомощные слова дрожали и запинались. Роджер удрученно вздохнул и сел рядом, положил светловолосую голову к себе на плечо.

– Ну не хочешь - не надо, солнышко мое, может, ты права.

Ее глаза сверкнули в сумерках.

– Ты думаешь, я дикарка, думаешь, я сумасшедшая. Ты хочешь, чтобы я была, как жены твоих друзей, как Нелл Коннор, чтобы я спала ночами в твоей постели и не заглядывала дальше курятника!

Она оттолкнула его, вскочила, подбежала к двери, хрипло бормоча что-то злое и угрожающее. Он виновато опустил глаза.

– Ладно, черт с ним, Хельма, но попытайся хотя бы вести себя как нормальное человеческое существо. Временами ты просто дикий звереныш!

– Да!
– хрипло выкрикнула она и выбежала из комнаты.

Привстав, Роджер увидел через окно, как она пронеслась через крыльцо и клумбу, наклонилась, одним стремительным движением расстегнула сандалии, рывком сбросила с ног и, босая, побежала к задним воротам, в одно мгновение перемахнула их и - бледное золото ее волос и кремово-зеленый шелк халата, блеснув, растаяли тенью в шелестящей глубине леса. Роджер сглотнул комок в горле.

Вернулась перед рассветом, босая, по-кошачьи скользнула в двери и под одеяло. Роджер, всю ночь не сомкнувший глаз, повернулся, почувствовав тепло; она сжалась и оттолкнула его. Роджер пожал плечами и вздохнул - к этому он тоже привык. Хельма иногда бывала страстной и ненасытной, как молодая львица, а иногда - удивительно холодной, сердито огрызалась, если он пытался приласкать ее. Роджер знал, что цивилизованные люди одни во всем живом мире не цикличны в желании, и странная дикость Хельмы - возможно, просто наследство прежних, может быть, более здоровых времен. Вопреки случайным размолвкам и ссорам, Роджер очень любил свою жену и уважал ее причуды и настроения; тому была и еще одна существенная причина: на первом году их супружества, не понимая еще, как глубоко вошло это в натуру Хельмы, он однажды - только однажды - попытался овладеть ею силой. На его щеке до сих пор красовался тонкий белый шрамик там, где щеку до кости вспороли цепкие и сильные пальцы Хельмы. Потом она, всхлипывая, просила прощения. Всем женщинам до некоторой степени свойственна цикличность, и, в конце концов, ко многому можно привыкнуть.

Проходили дни и недели. Хельма была необычно спокойной и уравновешенной. Лето лениво катилось к концу, хрупкие сентябрьские листья срывались с ветвей, вызванивающих на ветру что-то осеннее. Днями Хельма бродила по лесу, но ночные побеги больше не повторялись.

Роджер Ласситер начал удивляться, а, удивляясь - успокаиваться. Впервые за четыре года Хельма стала с таким усердием заботиться о порядке и уюте, угловатые линии ее тела женственно смягчились и округлились; домашние мелочи целиком завладели ее вниманием - в доме всегда было опрятно, но сейчас все просто сияло, сверкали начищенные ручки и навощенные полы, и Хельма сама лучилась опрятностью и уютом, как хорошо ухоженный котенок.

А временами, когда Роджер возвращался домой - он работал на химзаводе, - слышалось пение: низкое, рокочущее мурлыканье, без слов, плавно вздымающееся и опускающееся в простом и каком-то первобытном ритме.

Она так и не сказала ему, что беременна, хотя Роджер заподозрил это еще в начале сентября. Он не спрашивал, полагая, что жена расскажет ему сама, когда захочет, но время шло, и в конце концов он не выдержал:

– Когда?

– Ранней весной, - ее зеленые глаза посмотрели с жалостью на его довольное лицо.

– Разве ты не ошиблась, Хельма? И разве ты не счастлива?

Она, не ответив, положила книгу и свернулась, клубочком, положив коротко остриженную голову ему на колени. Он молча погладил ее, закрывшую глаза, и она снова начала свой хрипловатый, мурлыкающий напев. Он улыбнулся.

– Что это за колдовство, Хельма? Я никогда раньше не слышал, чтобы ты пела. Я думал, ты не отличаешь одну ноту от другой.

– Я и не отличаю, - она загадочно, даже чуточку зловеще улыбнулась, не открывая глаз, - я помню, так пела моя мать, когда я была совсем маленькой.

– А на кого была похожа твоя мать?

Хельма тихо рассмеялась.

– На меня.

– Ну, это я вижу. А кто твой отец?

Она пожала плечами.

– Я не знаю. Наверное, кто-то похожий на тебя. Или не похожий. А может, у меня вообще отца не было - я не помню.

– А твоя мать никогда не говорила тебе?..

Хельма отпрянула, посмотрела, прищурившись, сквозь растрепавшиеся волосы:

– Ты бы назвал мою мать сумасшедшей. Она говорила, что мой отец - рысь. Лесной кот - вот как она звала его.