Сброд
Шрифт:
Когда рассказ окончился, никто уже не сомневался в том, что бывший тысячный решился покуситься на княжью казну. Даже самого Волибора пробрал румянец смущения. Духовлад оглядел присутствующих, и высказал свои соображения:
– Дело рисковое. Но мы должны обратить внимание на одну деталь: долгое время, наше «воинство», могло кормиться, не попадая в поле зрения дружинников, только благодаря наводкам Горана. Как мы знаем, не смотря на свой ум, он всё же попался. Это обернулось гибелью для него, и чуть не обернулось тем же для нас. Я думаю, что пытаться восстановить похожую схему бессмысленно. Если же просто совершать налёты на всё, что попадётся под руку, то дружина вскоре займётся нами всерьёз. Я считаю, что лучший для нас вариант, это принять предложение, и разорить Кременец. Повторяю, дело рисковое, а если выгорит, то смоемся быстро в Белый Край, и, либо растворимся среди богатых мещан, поделив добычу, либо наймёмся в дружину Белого Края, похвастав при дворе княгини Марии разорением ставки её злейшего врага. В любом случае, если кто захочет на покой, средств он будет иметь достаточно. Думаю, и правнукам останется.
Снова завязался спор, но уже в более спокойном русле. Ворон горячо поддержал Духовлада. Ратибор всё ещё противился, но, уже понимая, что не представляет себе, как быть дальше в противном случае. Мстивой и Вук, высказались примерно в одном ключе: дело рискованное, но обстоятельства сложились очень удачно (дружина Батурия осаждает Радовеж; с ними Волибор, который проведёт в крепость без боя и т.д.). В общем, последние двое поддержали Ворона и Духовлада, больше от безысходности, чем от склонности к авантюризму. При таком раскладе, скрепя сердце, согласился и Ратибор, злясь на своих соратников, и обещая, что если живым доберётся до Белого Края, то никого из них не захочет ни знать, ни видеть до конца дней своих. В итоге, такую волю и порешили передать остальному воинству.
Атаманы и пленный тысячный уже шли на выход из барака. Духовлад был задумчив. Те слова, которыми он поддержал налёт на Кременец, были рассудительны, и имели под собой рациональную основу. Но лично у него, был ещё один мощный стимул, о котором он упомянул лишь раз, ещё до Совета атаманов: Предраг. Он ненавидел этого человека, так запросто подставившего его под удар. С самого начала своей ранней самостоятельной жизни, Духовлад много чего прощал своим обидчикам. Прощал, потому что не мог рассчитаться. Просто забывал, чтоб не носить на себе эту тяжесть. Но с недавних пор, его обидчики стали получать по заслугам, и с каждым днём он всё яснее понимал, что ему это нравится. Очень. Сейчас в его памяти красочно всплывали картины недавних возмездий, по-особенному согревая душу. Молодой боец вспомнил, как под выверенным ударом деревянного меча в его руке, хрустнула ключица Чернека, ранее особенно немилосердно избивавшего его в учебных поединках. Духовлад с вожделением сейчас вспоминал его жалкую, скулящую харю, обычно столь надменную. Затем вспомнился Здебор – хитрозадый обозник. Его сладкие речи, обещания… А после холодный, сырой подвал, кандалы, тяжёлый и безоплатный труд. И тут же теплотой в душе отдалось воспоминание его перепуганного лица, которое молодой боец извлёк из-под телеги, схватив за загривок… Какие-то слова… Точный удар в горло обломанным наконечником… Хрип… Быстро расширяющаяся лужа крови под ногами. Щур… Вспомнив об этой мрази, Духовлад пожалел, что не может убить его ещё раз. В памяти мелькнул тот скрытый удар, от которого молодой боец едва увернулся, ответный удар плечом, укол в печень… Приятная картина медленной, мучительной кончины поганого ублюдка.
Духовладу показалось, что сейчас, от этих воспоминаний, он получает гораздо больше удовольствия, чем тогда, во время свершения этих актов возмездия. Теперь он желал идти в Кременец не за княжьей казной, не за Славой… Он шёл туда в первую очередь за Предрагом. А остальное… как получиться.
***
Полностью разорив Радовеж и окрестные поселения, дружина Батурия выступила обратно на Кременец, чтобы, проводив властелина до его резиденции, разделиться, и разойтись по местам постоянной дислокации. Во главе дружины, ехала небольшая телега, на которой была установлена клетка, высотой примерно равная среднему человеческому росту, и ширина каждой стороны которой, была чуть больше метра. В этой клетке везли Уладу, дочь Павла, казнённого Радовежского смотрящего. По задумке Батурия, клеймо на её лице, возглавляющее войско, должно было служить вымпелом его победы.
Очередной день близился к концу, и дружина разбила лагерь на ночлег. На всякий случай, возле клетки с Уладой, был выставлен караул из двух часовых. Едва стемнело, из клетки послышались стоны и всхлипывания. Один из часовых, сидевших на некотором расстоянии от клетки, тот, что был помоложе, злорадно улыбаясь, стал отпускать комментарии в сторону пленницы:
– Что, морда болит, мелкая шлюшка? А ты думала, что всю жизнь будешь купаться в роскоши? Думала, что до конца твоих дней всю работу за тебя будут выполнять другие? Не тут-то было, закончилась сказочка! Теперь до конца своих дней будешь драить сортиры в Кременце! Наконец-то увидишь настоящую жизнь, вкусишь все её прелести!..
– Чего ты разошёлся? – не выдержал старший, и более опытный дружинник.
– Потому, что эта мразь думала, раз она родилась в богатой и влиятельной семье, так всю жизнь будет жировать, палец об палец не ударив! Меня это бесит! Зато теперь торжествует справедливость: пусть почувствует все прелести настоящей жизни!
– В чём я вижу истинное торжество справедливости – ответил дружинник постарше – Так это в том, что ты родился на самом дне. Если бы такой злобный и завистливый человек родился в знатной семье, сложно даже представить, сколько зла он мог бы принести простым людям!
Молодой часовой махнул рукой в сторону собеседника, сделав вид, будто последние слова его ни капельки не задели, но всё же замолчал. В наступившей тишине, были слышны только всхлипывания и постанывания, но и они вскоре стихли.
Утром Батурию доложили, что с пленницей что-то случилось. Ничего не поняв из сбивчивого рассказа перепуганного юноши-посыльного, князь лично поспешил к клетке, смахнув оплеухой со своего пути незадачливого юнца. Батурий очень переживал, что пленница покончила с собой. Но прибыв на место, он успокоился: Улада была жива, и никуда из клетки не делась. Только на щеке, в том месте, где ещё вчера красовалось клеймо княжьей конюшни, зияла едва зажившая рана. На земле, возле телеги, валялся окровавленный гвоздь из лошадиной подковы. Рядом с телегой стоял тысячный, которому поручили сохранность этого «трофея», и несколько его сотников. Всех их заметно колотило от страха перед наказанием за недосмотр. Это порадовало и успокоило Батурия, и он беззлобно спросил у тысячного:
– Откуда она взяла гвоздь?
– Скорее всего, нашла в сене, которым устелен пол клетки… Уверяю Вас, никто из моих людей никогда не посмел бы…
– Ничего страшного не случилось, но впредь усильте контроль. До Кременца она должна добраться живой.
Едва сдерживаемый вздох облегчения вырвался из груди тысячного, а князь подошёл к клетке, и обратился к Уладе:
– Напрасная трата сил. У тебя есть ещё одна щека. Приедем в Кременец, и поставим на ней новое клеймо. Если избавишься и от него, тогда велю обрить тебе голову, и поставить клеймо у тебя на лбу. Затем на затылке… на шее… Посмотрим, что закончится раньше: твоя пустая спесь, или живое место на тебе!
Улада, не шевелясь, молча смотрела на сено, устилавшее пол её клетки, не обращая внимания на Батурия, как будто он обращался не к ней. Князь криво усмехнулся и, круто развернувшись, зашагал к своему шатру.
«Хорошо, что всё так вышло – думал он по дороге – Если бы мой сын взял замуж эту девицу, то после моей смерти Чёрным Краем правила бы она, а не он. Не сладил бы он с ней, ой, не сладил бы…»
***
Медвежье Воинство проделало большую часть пути до Кременца. Следуя задумке Волибора, взяли с собой три телеги, на двух из которых рассадили самых колоритных разбоев, всего около двух десятков, накинув им на руки верёвки таким образом, что со стороны они казались крепкими путами, но сами «пленники», могли легко скинуть их в любой момент. Так же в сене, обильно покрывающем телеги, было скрыто их оружие. Эти люди должны были сыграть роль пленных атаманов. На третьей телеге, везли казну Медвежьего Воинства, как трофей в подарок князю. На вид разбои ничем не отличались от ополченцев, из-за чего всё довольно достоверно представлялось так, будто новые подопечные Волибора одержали победу, и возвращаются с добычей и пленными.
Когда разбои покидали медоварню, Ворон решил напоследок развлечься. Войдя в барак, где под замком содержались работники, он объявил им, что воинству необходимо ненадолго отлучиться, но в его отсутствие нужно возобновить работу медоварни. Так же, он представил перепуганным работникам того, кто останется «за старшего» – того самого лесника, который в порыве праведной мести перебил всех собак на медоварне, попутно веселя разбоев сверканием голого зада. Большинство из разбоев от души поржало над выходкой Ворона. Кто-то не обратил на неё никакого внимания, будучи поглощён моральным напряжением в преддверии судьбоносных событий, а Ратибор, не переваривший ещё недавней ссоры с беззубым атаманом, зло бубнил, как-бы ни к кому не обращаясь, что дурачиться в столь ответственный час, может только полоумный.
Очередной поворот тракта, и, при выезде на обширную равнину, перед взглядами разбоев предстал Кременец во всём своём величии. Восхищённые вздохи то и дело вырывались из сотен глоток: высокие, могучие каменные стены, потрясали своим величественным и неприступным видом невежественных разбоев, для большинства из которых частокол, из затёсанных на концах брёвен, высотой в полтора человеческих роста, был самой надёжной оградой, из всех виденных ранее. Ворон, ехавший на первой телеге, изображая пленного, завороженно смотрел на прекрасную твердыню. В порыве восхищения, он риторически спросил, не обращаясь ни к кому конкретно: