Чтение онлайн

– Тебе князь, – сказал он, указуя перстом на Святополка, – следует заботиться о голове своей. Если Давыд Игоревич говорит правду, то наказание Васильку справедливо и заслуженно и нечего тут рассуждать доле. Если же солгал волынский князь, то на него падет месть человеческая и Божья, ему и ответ держать. А ты, стало быть, не причем.

Такой расклад Святополку понравился. Он распорядился обнести присутствующих чарками, и мало кто из них отказался от хмельного пития, несмотря на ранний час и серьезность повода, по которому они собрались.

По окончании схода делегаты разъехались по своим делам, а поп Василий, взяв коня на великокняжеской конюшне, поскакал в город по монастырям и церквам православным. Там он просил немедленно провести себя к игуменам и настоятелям, рассказывал им о сходе в княжеских хоромах и просил помощи и заступничества. Пресвитеры кивали, крестились и помощь обещали. Кто-то самолично явившись к Святополку, кто-то словами, начертанными на бересте или переданными изустно со служкою, заклинали киевского князя отпустить Василько Ростиславича и не причинять ему зла. И каждому Святослав Изяславович отвечал одно и то же: «Это не я, это все Давыд», подразумевая, видимо, что это Давыд Игоревич не хочет выпускать Василька из-под ареста.

Поп Василий послал гонцов к князю Владимиру Всеволодовичу, бывшему у себя в вотчине в Переяславле. Надеялся, что гонец успеет донести недобрую весть, и что князь заступиться за притесняемого, как это не раз бывало.

События, однако, развивались со стремительной быстротой, и гонец Василия опоздал.

В ту же ночь Василько Ростиславича вывели из горницы, где он сидел уже второй день, закованного посадили в телегу и повезли в Белгород, что в десяти верстах от Киева. Поп Василий поехал с ними. Сел на телегу рядом с князем и читал дорогой молитвы.

В Белгороде остановились у небольшой избы, высадили князя и, подталкивая в спину локтями, повели внутрь. Поп Василий шел сам, без понуждения, оглядываясь по дороге, хотя вокруг было не видно не зги, только в окне горел огонек, да конвоировавшие их всадники зажгли факелы.

В избе, представлявшей собой одну довольно вместительную горницу с печью в углу и настланными над нею полатями, сидел на лавке мужик с лицом густо заросшим черной клочковатой бородой и, насвистывая, точил длинный нож. Увидев мужика, князь дернулся, глаза его расширились от ужаса, он замер в дверях, сраженный страшной догадкой.

У попа Василия при виде палача, приготовлявшего свое орудие, из горла вырвался истошный крик. Он стал плакать и стенать, бросаться на грудь тюремщикам и умолять их сжалиться. Конвой стоял не шелохнувшись, с каменными лицами, стенания Василия его не трогали.

В избу за ними вошли два человека, в которых Василий узнал Сновида Изечевича, конюха киевского князя, и Дмитра, конюха Давыда Игоревича. Они следовали за телегой на расстоянии, и вот теперь, когда настало время казни, перестали прятаться и обнаружили себя.

Остальное инок помнил плохо. Сцены вспыхивали перед его глазами словно сюжеты церковных фресок, выхваченных из темноты светом лампады, когда идешь с нею по коридору. Сновид Изечивич принес откуда-то и расстелил прямо на земляном полу войлочный ковер, после чего они вместе с Дмитром схватили князя и попробовали повалить, однако это им не удалось. Василько сопротивлялся, как противится степной вольный конь, наброшенной узде. Удар его руки, усиленный железным запястьем, сшиб Дмитра с ног и расквасил давыдову конюху нос. Сновид Изечивич, испугавшийся вида крови сообщника, свистнул подмогу.

В комнату ввалились еще четверо, свергли князя на пол и связали руки веревкой, да так, что он не мог ими пошевелить. Отломали доску с полатей и придавили грудь Васильку Ростиславичу так крепко, что несчастная жертва на некоторое время лишилась чувств. Отец Василий, не в состоянии помешать злу, совершавшемуся у него на глазах, взирал на происходящее со смесью боли и гнева. Но что мог поделать тщедушный старец против вооруженных людей? Ну, конечно, он мог молиться! И Василий принялся молиться, шепча слова истово и свирепо, словно укоряя ангелов и архистратигов в бездействии.

Воины Христовы не слышали Василия, а, может, их ждали где-то в другом месте, где помощь их была нужнее, и где страдали сильнее, чем страдал сейчас теребовльский князь. Зато молитва, как показалось иноку, словно живая вода подействовала на князя Василька. Он очнулся и с шумным вздохом, помогая связанными в кистень руками, скинул с себя доску, на концах которой сидели Сновид с Дмитром. Тогда приспешники содрали еще одну доску, и наложили обе на грудь Васильку, и придавили на этот раз так, что внутри у князя что-то хрустнуло, он застонал и пронзенный нестерпимой болью перестал сопротивляться.

Тогда к распластанному на войлоке телу подошел кудлатый мужик с ножом, как потом узнал Василий, то был Святополков овчар Берендий, а изба, где совершилось злодеяние, служила ему жилищем, сама же овчарня находилась сразу за домом. Берендий опустился на одно колено и неловким жестом попытался вырезать Васильке глаз, но промахнулся глаза и вместо этого распорол всю щеку до подбородка. Страшный шрам от этой раны остался у князя до самой его смерти, словно неизгладимая отметина братской любви.

Во второй и в третий раз погрузил овчар свой нож в очи князю и вынул ему оба глаза, и текла кровь из пустых глазниц, и казалось будто плачет Василько Ростиславич кровавыми слезами, как однажды в Выдубицком монастыре плакала миром и елеем икона Богородицы, привезенная с Афона.

Князь лежал словно мертвый. Не шелохнулся, не вздрогнул даже когда мучители облили лицо водкой, чтобы прижечь раны. Берендий сразу после экзекуции куда-то исчез, наверное, ушел к своим овцам. А Сновид с Дмитром, сняв с Василька кандалы и развязав веревки, завернули его в ковер, от крови из серого превратившегося в коричневый, выволокли в четыре руки на улицу и бросили на самую телегу, в которой и привезли его всего несколько часов назад. Попу Василию казалось, что с тех пор как они покинули киевский двор прошла целая вечность, хотя полночь едва только миновала.

Пока Василька укладывали на телегу, пока укрывали полушубком, инок заметил двоих вооруженных конников, стоявших чуть поодаль. И еще одного, совсем неразличимого в черноте ночи, присутствие которого угадывалось по звуку копыт, беспокойный конь таинственного пришельца переступал с ноги на ногу и тихо ржал, чуя товарищей. Спешно тронулись в путь. Сновид Изечевич остался, Дмитр уселся на козлы с возницей, отец Василий устроился на телеге рядом с телом князя, двое всадников ехали за телегой, иногда обгоняя ее, но потом возвращались назад. Что стало с тем, кто прятался в темноте Василий не знал, но его крайне занимала личность этого некто. Загадка разрешилась только по прибытии на место назначения.