Чтение онлайн

– Ну то давно было, да и было ли, а то, может так, бабья трескотня, – долетают до меня обрывки беседы князя и воеводы Радима. – Ну и где они теперь? Не видать их что-то. Уж не потому ли, что и нет их вовсе, а?

Бесконечно долго тянется зимний вечер. Меня клонит в сон. Микыфор продолжает втолковывать, что ему княжеская вражда вот где. Ребром ладони он как бы бьет себя по горлу. Народ не доволен. На вече говорят, все всегда решается в пользу князя. На кой нам такое вече. Не пойдем во Владимир воевать.

На следующее утро усталые невыспавшиеся отроки разбирают и грузят в повозку княжеский шатер. Сами лезут в сани. Хитрый Ослябя заворачивается в мягкий войлочный ковер и ложится под лавку. Там тихо и покойно, а войлоке еще и тепло.

– Ну, любо! – говорит ему вслед Гюрга. – Сиди там, мы на тебе ноги греть будем.

Ослябя не слышит. Отроки в санях гогочут.

– Трогай, чего рот раззявил, – кричит кто-то впереди, и мы сдвигаемся с места.

Проезжаем малую толику.

– Сто-о-о-о-ой, – слышится крик и к моим саням, следующим полоз в полоз за Ослябей, подлетает на коне Коснячко.

Коснячко – доверенное лицо князя. Еще с того времени, как Ингвар Ингваревич не поехал на съезд в Исадах. А было то, слава Богу, десять лет назад. Поговаривают, что отсоветовал князя от участия не кто иной, как Коснячко. Собравшихся на съезде перебили, Ингвар Ингваревич, следовательно, чудом, или по промыслу Божьему, что в общем-то одно и то же, избежал смерти. А потом и вовсе сел на рязанский стол взамен убитого в Исадах родственника. Выгодно в конце концов получилось… В благодарность Божьей матери за счастливое избавление князь поставил Ольгов монастырь, да приписал к нему земли бортные и пять погостов, чтобы ни Заступница, ни инокини не бедствовали.

Коснячко за ту услугу до сих пор в фаворе у князя.

– Двое отроков за ночь околели, – говорит Коснячко, глядя на меня злым и мутным взором. – Погодите пока. Похоронить надо.

Мы замираем, боярин скачет дальше, чтобы предупредить князя, который едет в головах.

На обсуждение похорон уходит много времени. Копать промерзлую на сажень землю невозможно. Сжигать умерших – грешно. С собой вести несподручно – неизвестно, как там будет дальше. Священник при князе, поп Силантий, в языческом погребении отказывает категорически, да и что потом они скажут родичам околевших? Все эти доводы мне приводит Коснячко, вернувшийся от князя. Обоз в это время трогается.

– Что ж решили? – спрашиваю я, обеспокоенный тем, что все пришло в движение.

Коснячко разводит руками.

– Бог с ними, пусть уж так остаются… На русской земле, не на чужбине.

После полудня пересаживаюсь верхом. Вглядываюсь, напрягая взор, в белую даль. Смотрю пока не начинает искриться в глазах. От натуги кажется, что снег ходит волнами, словно река. Мороз щиплет щеки.

«Зимник сидит под кустом и следит за нами», – приходит на ум мысль.

Пальцы заледенели.

Вынимаю руки из рукавиц. Дышу на них, растираю. Согреваюсь.

Едем дальше. Вечером в подлеске замечаю стаю волков. Вожак, задрав морду, нюхает неподвижный ледяной воздух, остальные с уважением смотрят на него и на наши сани, волочащиеся мимо.

Мороз на Черниговщине какой-то другой. Крепкий, сухой. Наш полегче, не лютует.

Начинает валить снег. Воздух белеет, сумерки превращаются в молоко. Поднимается ветер, снежные хлопья хлещут по лицу. Холод пробирается за воротник. В сгущающейся темноте мерещатся страшные картины: отрезанная свиная голова с остекленевшими глазами или кто-то черный и согбенный с посохом, пробирающийся сквозь голых дерев…

«Какого лешего было ехать по зиме?… Не к ночи будет помянут… Ладно, ничего еще стряслось…»

Привязываю вороного к саням. Кличу отрока, чтобы накрыл коня попоной. Провожу рукавицей по щеке. Борода покрылась сосульками. Нежно тру лицо. Сажусь в сани.

Пробую думать о доме, о Рязани, об Олёне. На душе становится светло и покойно. Через мгновение засыпаю.

В Новгороде-Северском задержались на день. Князь Мстислав Глебович в ту пору отсутствовал. Обошлись без него, благо Ингваря Ингваревича здесь каждая собака знает.

Обоз встал на княжем дворе. Имущество из саней не вытаскивали.

Кормили нас тут обильно. Не одну бочку стоялых медов выкатили новгородские холопы для Ингваря Ингваревича и его дружины.

Ослябя выпил не меньше трех чарок. Развалился на лавке, глаза осоловевшие, губы бессознательно шевеляться и пьяная песня уже готова сорваться с языка.

– Ослябя, ты домой хочешь? – спрашивает его Демьян.

– Не-а, – отвечает тот.

После трапезы дух у всех поднимается. Я выхожу на двор, спускаюсь по бревенчатому настилу в город. Побродив по улицам, возвращаюсь.

Зима – не зима, а все смотрит как-то благодатнее и ласковей. И дубовая стена из срубов, окружающая княжеский двор, и высившаяся над клетями словно корабельная сосна над березками башня-вежа выглядят не мрачно, а словно и торжествующе.

– А чтоб нам тут не перезимовать, боярин? – спрашивает у меня Ослябя, вышедшей на двор по нужде, и хитро подмигивает.

Я развожу руками.

– Князь думает, не случилось бы чего дома, – отвечаю ему после короткого молчания.

«С другой стороны, в Рязани сидит брат его Юрий Ингваревич с дружиной и с сыном Федором. И у Федора Юрьевича есть некоторое количество храбрых мужей. Случись что, отобьются…» – размышляю про себя.

Ослябя рассказывает, что Демьян из младшей дружины родом из Новгород-Северского. Отец его жил здесь, говорят дом его до сих пор стоит на подоле. Но отсюда дома не видно.

– А твой отец жив? – спрашиваю я Ослябю.

– Не знаю, – отвечает он, пожимая плечами и улыбаясь, – Навряд ли…

Мой отец погиб десять лет назад. Тогдашний рязанский правитель, Ингварь Игоревич, родитель нынешнего князя Ингваря, собрал отряд на войну с тьмою внешнюю, куда и поступил отец. Знойным вечером, когда горизонт был застлан густым душным маревом, а в воздухе висел запах полыни и чабреца, воротилось войско рязанское в город. С собой ратники везли богатую добычу и гнали много пленников. В одном из возов лежала рогожа, перевязанная веревками, а в ней было завернуто тело отца.

Историю про отца я Ослябе не рассказываю. Едва ли ему интересно.

Новый день, снова тесно двигается вперед обоз. Один за другим тянутся блеклые, монотонные дни. Поля, поля, поля. Все белым бело. Торный, битый путь змеится среди оврагов. От дикого мороза тулово промерзает насквозь.

На седьмой день пути захворал Коснячко. Лежит в санях в совершенной слабости и постоянном забытьи и трясется. Его то бьет озноб, то изнуряет жар. Некоторое время сижу с ним. Укрываю заботливо войлоком. Слушаю бессвязный бред. Размышляю, выздоровеет ли боярин или нет. Раз на раз в таких делах не приходится.