Чтение онлайн

В Москву перебралась в двадцать пятом году — главным образом потому, что опасалась принести неприятности родным. Жила бездомно — на сундуке, иной раз и в коридоре, некоторое время ночевала в летней фанерной пристройке, в Сокольниках. Осенью и зимой волосы ночью примерзали к стене. Предугадывала приход милиции и всякий раз заранее просила ее перевезти в другое место, кочевала по квартирам, жила без прописки — как упомянуто в жизнеописании: «времена были тяжелые и все боялись ее прописать». Надо сказать, Москва знавала разные времена — и тяжелые, и такие, когда «народ находился в облегчении», — однако ж боязнь прописать к себе в квартиру любого, даже самого драгоценного столичного гостя, москвичей как-то никогда не покидала.

Просители находили Матрену везде и приходили к ней и в Староконюшенный переулок, и в Сокольники, и на Сходню. Все те же сорок человек в день. Никогда никому не отказывала. Жила в окружении благочестивых женщин, но от них же и зависела. Сама матушка Матрена во время своей московской жизни приношений уже не брала. Однако, по некоторым свидетельствам, приношения эти собирала компаньонка Матрены, монахиня Пелагея, и раздавала своим родственникам. Умерла матушка Матрена 2 мая 1952 года.

Логика и настроение шестичасовой очереди и кротость несовместимы.

Если в хвосте слышится тихий, благостный шепот: «Я и живу только матренушкиными молитвами»; «скрипим помаленьку, и то чудо!», то в середине паломницы уже выясняют, кто стоял за молодым человеком в зеленой рубашке — женщина в платке в синюю рябу или женщина с канистрой святой воды.

А в голове очереди, когда стоять остается не более часа, начинаются разговоры.

То ли скука уже несусветная (хотя паломники стоят с молитвой, как полагается), то ли общее настроение совместной тяготы (пять, шесть часов на ногах, на солнце), но ожидающие как бы начинают поспешно уговаривать себя и свое окружение, что делают необыкновенно важное дело. Голова очереди живет ожиданием чудес грядущих и обсуждением уже произошедших.

Проговариваются подробности, как именно нужно просить: внятным шепотом, приложившись к иконе, обязательно произнеся имя, фамилию и отчество того, о ком просишь. Если так получится, что просьба выполнится, нужно приезжать повторно и благодарить: «А вообще для пущего эффекта к Матроне нужно три раза отстоять!» — «Да неужели же трижды?» — «Ну, это ж вам, не кому-нибудь нужно! Можно и потерпеть».

Наконец, начинаются рассказы о чудесах. Пока кто-либо из рассказчиков не завладел вниманием всех близстоящих, слышатся только обрывки прекрасных разговоров: «И тут над храмом возникла фигура ангела в натуральную величину!»; «Мне рассказывали, как один парень был совершенно неверующий. У него сломалась машина в голом поле. Дорога, снег и поле. И никого. Да, ночь, я забыла сказать — ночью он сломался. Час ждет, три ждет. Под утро уже поехали машины, он голосует, никто и не думает остановиться. И тут он как закричит: „Господи! Если ты есть, то пусть сейчас возле меня остановится блондинка на джипе!“ Через пять минут возле него тормозит джип с блондинкой. Так он такой аккуратный прихожанин теперь. Потому что пережил чудо. Слава Богу за все!» — «Ну, это анекдот!» — «Никакой не анекдот, вот вам крест!» «А мы паломники из Челябинска, приехали православным автостопом. Прямо перед Москвой нас высадил один добрый дальнобойщик. Потому что очень на пробки разозлился. „Идите, — говорит, — и без ваших рыл тошно!“ Ну мы с Олечкой и пошли. Шли два где-то километра. И нас как всегда подобрал добрый человек, дальнобойщик. А тут опять пробка, потому что дух Москвы уже близко. И мы начали молиться старице Матронушке (мы ж сюда, к старице Матронушке, ехали) чтобы пробка рассосалась. И она рассосалась, и добрый дальнобойщик нас довез!»

Вдруг, из самой сердцевины очереди, из самого ее сердца раздается реплика молодой женщины. Девица совершенно обыкновенная, обычная такая московская девица. И вот говорит: «Муж родился за год до меня — а для меня. Это же чудо — меня же еще не было. А промысел Божий уже был...» И все замолчали, всем стало завидно. Постепенно разговор снова налаживается: «Когда со мной после молитвы Матроне случилось первое чудо, наверно с месяц было ОЧЕНЬ страшно.... Потому что на самом деле мы ведь все маловеры... А тут — реальность. Вот жизнь, вот молитва, вот чудо. Такое реальное вмешательство. Было НЕВЕРОЯТНО страшно». — «А о чем вы просили?» — «Ну, это же неважно, о чем. Да хоть зуб болел». «Ой, а я когда только начала в церковь ходить, у меня так зубы болели! И вот я возьму Библию, и прикладываю к зубу. И зуб перестает болеть. Хоть на минуту, а перестает. Это так... поражает!».

«А у меня муж ехал ночью на машине в дождь. И молился Матронушке — потому что мы всей семьей уж много лет к Матронушке ездим, она у нас как звездочка. Я и ребенка рожала больного, ездила, и когда работу потеряла — приезжала. Всегда помощь. И вот он едет, и ничего вообще не видит — такой дождь. Начал молиться. И как будто его что-то дернуло. Дал по тормозам. А там на пустой дороге стоял мужик со своей сломанной машиной — без огней, без ничего. Матронушка спасла». — «Значит, Матронушка двум людям помогла — и тому мужику тоже!» — «Не, муж не стал останавливаться, очень уж разозлился, что тот без огней, без ничего. Я мужа спрашиваю — а чего ты мужику не помог? А он мне: так я ж молился — мне и чудо. А мужик, небось, не молился, вот с ним чуда и не случилось».

А «женщина с канистрой святой воды» покачала головой и сказала: «Я поздно вечером вышла из храма, и вижу: уходит последний автобус. До дома — километров пять мимо промзоны. Там собаки бегают, чебуреки в цехах живут. Думаю, не дойду. Помолилась блаженной старице — и остановила машину. Села — Господи спаси! Мужик весь в наколках. Страшный, как черт. Молюсь чуть не в голос. И что вы думали — ничего не случилось. Довез, деньги взял и до свидания сказал! Слава Богу за все!»

И все обрадовано заговорили: «Да что — как будто мы не православные, как будто без чудес живем!»; «чудес каждый день полно — хоть самосвалом разгружай!»; «а ведь таких случаев у всех наверняка масса, и у неверующих тоже, просто они этого не замечают... Вот и жизнь у них поэтому не такая ЧУДЕСНАЯ!»

Однажды мне рассказали историю про невеселые приключения рекламной службы большой и богатой компании, выпускающей йогурт «Чудо». Чудо-йогурт. Снимался рекламный ролик, предположим, тот самый, где нарядные, мясистые персики лезут домохозяйке в окно или баррикадируют двери. А вокруг осажденного взбесившимися персиками домика — зеленые луга, чудеснейшие ландшафты. Потому что снимался ролик чуть ли не в Новой Зеландии. Потрачена была (якобы — без «якобы» никак, и еще стоит добавить, что сведения, приведенные автором, недостоверны и получены в частной беседе) на этот ролик сумма в миллион долларов. И вот работа сделана, титанический труд завершен, и презентуется этот креатив Самому Главному Начальнику над йогуртами. Рекламная служба в тревоге — все же немалые деньги пошли на красоту. И что же, тревога оправдана, Главному не понравилось! Он сказал: «Маловато чуда».

Ничего не понял капиталист — маловато чуда не бывает. В очереди к иконе святой Матроны каждый понимает и знает, что маленьких чудес нет и не может быть (а я-то, шагая к монастырю, лениво предполагала, что напирать придется именно на маленькие чудеса — такая у меня была дурацкая концепция материала).

Настоящее чудо не в том, что случилось что-то необыкновенное, а в том, что не случилось чего-то необыкновенного. Спасибо за это старице Матронушке.

Могу

К 120-летию со дня рождения Анны Ахматовой

Быков Дмитрий

Интерпретация Ахматовой как советского поэта (без всякой негативной модальности, свойственной понятию «советский» в девяностые) началась не вчера; наиболее убедительный текст на эту тему — статья Александра Жолковского «К переосмыслению канона» (1998). Там сказаны многие ключевые слова: «сила через слабость», «власть через отказ от потребностей», «аскетизм до мазохизма», «консервативно-монументальные установки», «любовь к застывшим позам». Всем этим, однако, советскость не исчерпывается — это вещи скорее вторичные и, так сказать, производные. Несколько ближе к делу — многократные упоминания разных авторов о фольклорности Ахматовой: иные ее тексты удивительно близки к сочинениям Исаковского и даже, страшно сказать, Прокофьева. Твардовский не зря любил и высоко ценил ее (что не одно и то же) — при том, что большинство поэтов-современников для него не существовали. Но «советскость» и «фольклорность» — вещи далеко не синонимичные, и более того: на раннем, наиболее подлинном своем этапе советская власть далеко не опиралась на традиционные фольклорные установки, весьма резко отбрасывала «коренное» и «национальное», почвенническая ориентация появилась у нее только в тридцатые. Эстетически Ахматова — явление как раз русское, а не советское, и подлинно всенародная ее слава началась тогда, когда советское уже побеждается и поглощается русским, архаическим, «консервативно-монументальным». Не зря ее снова начали печатать в сороковом. Иной вопрос — что заставило расправляться с ней в сорок шестом. Оставайся она в рамках фольклорной установки «власть через отказ» и «сила через слабость» — ничего бы не было. Рискну сказать, что ключевой текст Ахматовой — крошечное предисловие к «Реквиему», и даже две строчки из него — ответ на вопрос «А это — можете описать?» «И я сказала: — Могу».

Если б она даже не описала — то есть ничем не доказала абсолютной власти над собой и над словом, — этого «могу» было бы совершенно достаточно, чтобы остаться в истории русской литературы и вызвать негодование властей.

Из всех канонических фигур русской литературы и общественной жизни Ахматова остается наиболее спорной, вызывает самую живую ненависть — тому свидетельство не только чудовищный по наглости и безграмотности том Тамары Катаевой (будем милосердны к явной душевной патологии автора), но и регулярные попытки «снижения», «деконструкции», «развенчания» и прочих манипуляций с царственным ахматовским образом. Не совсем свободна от этого и недавняя — по-моему, хорошая — книга Аллы Марченко «Ахматова: жизнь». Думаю, дело не только в том, что культ Ахматовой созидался по преимуществу истеричками, воспевавшими ее с аханьем и придыханьем, а потому вызывающими естественное желание несколько снизить навязчивый пафос. Проблема в том, что лирический герой — в отличие от героини, заполнившей собой все пространство, — в ахматовской поэзии как бы и не нужен, его нет, и это, кстати, обеспечивает хлебом и маслом немаленький отряд славистов, гадающих, что кому посвящено. Не считая акростихов «Борису Анрепу», все ахматовские посвящения могут быть смело адресованы любому ее спутнику, в том числе вымышленному и небывшему. Подозреваю, что герой «Поэмы без героя» — как раз и есть идеальный спутник, так и не попавшийся на пути, и главная лирическая коллизия Ахматовой — не столько страсть, сколько отсутствие ее объекта (в отсутствии какового и возникает отмеченный Мандельштамом в разговоре с Герштейн «аутоэротизм» — не нашедшая достойного повода страсть оборачивается на себя). Наиболее откровенно в этом смысле одно из лучших стихотворений дореволюционной Ахматовой: