Чтение онлайн

— Я верю, — сказал Роланд. — Нам приходилось забирать книгу у тебя из рук, чтобы заставить поесть. Ты любила их больше всего.

— Ты не начинаешь изучать английскую филологию, потому что любишь книги. Ты делаешь это, потому что нуждается в книгах. Это взаимозависимые отношения.

Он улыбнулся.

— Весьма поэтично. Как речь филолога.

— Почему ты стал монахом?

— Думаю, по той же причине, что и ты филологом. Я не любил Бога, но я нуждался в Боге.

— Я даже не знала, что ты был религиозен.

— По-своему, — сказал он. — В монастыре проводятся концерты все лето. Папа иногда брал нас туда, если ему нравился композитор. Мы познакомились с несколькими монахами и… я не знаю, они мне понравились. Мне понравилось быть там. Я чувствовал себя в безопасности там. Когда я совершил ошибку, пошутив с братом Амвросием, как сильно мне у них нравится, он пригласил меня на выходные. Они жестко вербуют.

— Ищут новых монахов, да?

Роланд улыбнулся.

— Они дали мне прочесть несколько книг. Одна из них была написана цистерцианцем6, Томасом Мертоном.

— Это монах из Кентукки, верно? Я знаю этого парня. Не лично, конечно же. Думаю, он умер.

— Несколько десятилетий назад, — подтвердил Роланд. — В любом случае, в своей книге он сказал, что истинное Я — это духовное Я. Я не знал, кем было мое истинное Я. Я подумал, что, если бы понял, кто мое духовное Я, то понял бы.

— Ты нашел истинное Я? — спросила Эллисон.

— Я узнал, кем я не являюсь, — ответил Роланд. — И я обрел маленький мир, что само по себе было больше, чем было у меня раньше. — Он повернулся к ней лицом и улыбнулся. — Поэтому я должен вежливо попросить тебя не набрасываться на меня. Теперь твоя очередь.

Эллисон тихо запаниковала. И каким же образом она могла рассказать Роланду, что была любовницей миллиардера шесть лет теперь, когда узнала, что он монах?

— Ничего интересного, — сказала она, отмахиваясь от вопроса настолько беспечно, насколько могла. — Я не была монахиней, это наверняка.

Роланд отстал и снова сел, а Эллисон почти протянула руку, чтобы стряхнуть песок со спины. Но она не трогала его, даже не хотела. Теперь все было иначе. У него может быть лицо, и глаза ее старшего брата, и его улыбка, но этот человек, сидящий рядом с ней, был ей совершенно незнаком. Несколько минут назад она пыталась ударить его, и он поймал ее за руку — как когда они были детьми. И он напал на нее и сделал вид, что бросил ее в воду — как когда они были детьми. Но он играл роль Старого Роланда для нее, а она играла роль Старой Эллисон для него. Это могло бы сработать, за исключением того, что ни один из них не был очень хорошим актером. Она сделала ошибку, вернувшись сюда. Она совершила ужасную ошибку. Она поняла, что приехала домой, чтобы найти свою старую семью, но ее старая семья больше не жила здесь.

Она была здесь совершенно одна, как и после ухода МакКуина.

Она проделала весь этот путь зря.

— Ну, — произнесла Эллисон, вставая и театрально стряхивая песок с одежды. — Мне пора бежать.

— Эллисон?

— Уже поздно. Я не хотела задерживаться так надолго.

— Ты правда не останешься тут? — спросил он. — Даже на одну ночь?

— Туристический сезон закончился. Я легко смогу найти отель. — Эллисон встала и смахнула песок с брюк. — Я переночую в «Астории», а завтра утром заеду в больницу.

— Хочешь снова увидеть дом перед тем, как уедешь? — задал вопрос он.

Из-за него, из-за боли, которую он пытался скрыть, она решила согласиться.

— Хорошо, — сказала она. — Будет приятно еще раз увидеть дом.

В тишине они вернулись на веранду и у входной двери сняли обувь и носки, выпачканные в песке, поставив их на полку в коридоре. Она повесила и куртку и увидела ветровки и вьетнамки, зонтики и тяжелые зимние пальто. Что-то для каждого сезона на побережье. Роланд стянул свою покрытую песком фланелевую рубашку в клетку и повесил на крючок. Под рубашкой его сильные плечи обнимала простая белая футболка. Она улыбнулась себе, увидев это.

— Что? — спросил Роланд.

— Что делает монах с такими большими плечами, как у тебя?

Роланд рассмеялся, почти покраснел, скромный, как монах.

— На своих плечах мы несем мирские заботы, — ответил он. — Это наша версия силовой тренировки.

Роланд открыл дверь в дом и сказал: — После тебя.

Она помедлила прежде, чем войти, недолго, но Роланд заметил.

— Не переживай, — успокоил он. — Дома никого нет.

— Прости. Это так странно возвращаться сюда, — объяснила она. — Прошло так много времени.

Она не боялась Роланда, хотя он был теперь чужим. И не боялась никого, кто мог прятаться в тени, готовый выпрыгнуть и сбросить ее вниз по лестнице. Что ее действительно напугало, так это боль в груди, боль от желания увидеть этот дом, свою семью.

Эллисон осторожно шагнула через дверь в фойе. Оглянувшись вокруг, она увидела, что мало что изменилось с ее уезда. Там была комната-солярий с окнами от пола до потолка. И она увидела тот же длинный стол из черного дерева с деревянными скамьями в столовой — идеальный стол для семьи из восьми человек. Роланд провел ее по коридору, и девушка увидела кухню, которая была очень похожа на ту из ее воспоминаний, за исключением того, что в ее дни стены были желтыми, а теперь они были выкрашены в красный цвет. Большая кухня. Семейная кухня. Не модно. Не формально. На холодильнике еще висели рисунки. Эллисон подошла, чтобы осмотреть их. Один рисунок был изображен из серии ярко раскрашенных рыб с человеческими прическами. У рыбы Роланда были длинные светлые волосы, у рыбы отца были коричневые волнистые волосы и серая борода, у рыбы Дикона были черные волосы, торчащие во всех направлениях, а у рыбы Торы были волнистые волосы цвета заходящего солнца. В нижней части страницы детской рукой было написано Фишпелло.

— Это нарисовала я, — вспомнила Эллисон, глядя на рыбу Эллисон с кудрявыми каштановыми волосами. — Мне было… девять? Восемь?

— Около того, — сказал Роланд. — Хотя мои волосы никогда не были такими длинными. Ты заставила меня выглядеть, как Бон Джови. Я имею в виду, если бы он был рыбой.

— Нет ничего плохого в том, чтобы выглядеть, как Бон Джови, — заметила она. Девушка добавила к рисунку то, как прошли годы, и дети вернулись домой и остались. У Оливера была светлая стрижка под горшок, поэтому Эллисон нарисовала его с рыбьим «горшком» на голове, а бисерные косички Кендры она сделала радужными полосками. Даже кот, Картофель О'Брайен, получил угощение от Фишпелло. Он, разумеется, был зубаткой полосатой.

— Ты похожа на себя, — заметил Роланд. — У тебя милые надутые рыбьи губы. — Он сгримасничал, передразнивая ее довольно полную нижнюю губу. МакКуин тоже был фанатом ее губ бантиком.

Эллисон наполовину рассмеялась, наполовину застонала.

— Я поверить не могу, что он еще на холодильнике. Такая глупость.

— Папа считал, что это самая милая вещь на свете. Он скучал по тебе, знаешь, — сказал Роланд. — Мы все по тебе скучали.

— Я тоже, — произнесла она тихо. — Не осознавала, насколько, пока не получила твое письмо.

— Мне давно следовало написать тебе, — заявил он. — Я иногда говорил о тебе с папой. Я спросил его, можно ли тебя искать. Он ответил, что, если бы ты этого хотела, то вернулась бы сама. Но ты не вернулась. Я говорил себе, что ты о нас забыла. Это лучше, чем думать, что ты меня ненавидела.

— Не двигайся, — сказала она.

— Что?

— Просто… стой там. — Эллисон вернулась в коридор, схватила сумку с крючка и вытащила фотографию, которую хранила больше тринадцати лет. Она принесла ее на кухню, где спиной к холодильнику стоял Роланд.