Щелкни пальцем только раз
Шрифт:
Теперь миссис Ланкастер загнала Таппенс в угол, к краю большого кресла. Одной рукой она прижимала ее к креслу, все крепче и крепче, так что Таппенс уже не могла пошевелиться – дальнейшее сопротивление было уже невозможно. Блестящее лезвие кинжала в правой руке миссис Ланкастер все приближалось.
Таппенс думала: «Я не должна поддаваться панике, нельзя паниковать...» – но вслед за этой мыслью тут же пришла другая: «Но что я могу сделать?» Сопротивляться было бесполезно.
И тут ее пронзил страх – острое чувство страха, такое же, какое она испытала в «Солнечных горах».
«Это не ваш ребеночек?»
То было первое предупреждение, однако она им пренебрегла – да она и не знала, что это предупреждение.
Таппенс следила глазами за сверкающим лезвием, но, как это ни странно, не эта полоска стали внушала ей страх, приводивший ее в состояние полного паралича, ужасно было лицо – улыбающееся доброжелательное лицо миссис Ланкастер. Это была довольная, счастливая улыбка мягкой рассудительной женщины, которая спокойно делает свое дело.
«Она совсем не похожа на сумасшедшую, – подумала Таппенс. – Вот что ужасно. Впрочем, это естественно, ведь она-то думает, что вполне нормальна. Она считает себя вполне нормальным, разумным человеком – именно так она думает... О Томми, Томми, во что же я на этот раз впуталась?»
Ее охватила слабость, а затем и дурнота. Все мускулы ее расслабились – откуда-то послышались звуки разбитого стекла. Они унесли ее прочь, в темноту и беспамятство.
– Вот так уже лучше... Вы приходите в себя... Выпейте это, миссис Бересфорд.
К губам прижимается стакан... она отчаянно сопротивляется... отравленное молоко... кто когда-то говорил... что-то об отравленном молоке? Она не будет пить отравленное молоко... нет, это не молоко... пахнет совсем не так...
Напряжение спало, губы ее открылись... Она сделала глоток.
– Бренди, – прошептала Таппенс, узнав напиток.
– Совершенно верно! Выпейте еще... еще глоточек...
Таппенс выпила. Она откинулась на подушки и осмотрелась. В окне торчала верхушка лестницы. Пол под окном был усыпан битым стеклом.
– Я слышала, как разбилось стекло.
Она отодвинула от себя стакан, взгляд ее задержался сначала на кисти, потом скользнул по руке и, наконец, по лицу человека, который его держал.
– Эль Греко, – пробормотала она.
– Прошу прощения?
– Это неважно. – Она снова оглядела комнату. – А где она? Я хочу сказать, миссис Ланкастер?
– Она... она отдыхает... в соседней комнате.
– Понятно. – Однако Таппенс была не совсем уверена в том, что понимает хотя бы что-нибудь. Потом все прояснится. А теперь она могла освоить только одну мысль зараз. – Сэр Филипп. – Она произнесла его имя медленно и с сомнением. – Это правильно?
– Да. А почему вы вспомнили Эль Греко?
– Страдание.
– Прошу прощения?
– Картина... в Толедо... Или в «Прадо»... Я подумала... Это было давно-давно... Нет, не так уж давно. – Подумав немного, она сделала открытие. – Вчера вечером. У викария были гости...
– Вы делаете успехи, – ободряюще проговорил он.
Почему-то казалось так естественно сидеть здесь, в этой комнате, где пол был усыпан битым стеклом, и разговаривать с этим человеком, у которого было измученное, страдальческое лицо...
– Я сделала ошибку... там, в «Солнечных горах». Я ошиблась в ней... Мне стало страшно... волна страха... Но я не поняла, я боялась не ее, я боялась за нее... Я думала, что с ней должно что-то случиться... Я хотела защитить ее... спасти... я... – Она нерешительно посмотрела на него. – Вы понимаете? Или это звучит глупо?
– Никто не понимает вас лучше, чем я, никто в целом свете.
– Но кто же? Кто она? Я имею в виду миссис Ланкастер, или миссис Йорк... Все это нереально, взято с куста... роза... Так кто же она на самом деле?
Филипп Старк резко проговорил:
Кто она сама? На самом деле? Настоящая,не знающая лжи?Кто она, отмеченная Богом, с божественнойпечатью на челе? —Вы когда-нибудь читали «Пер Гюнта», миссис Бересфорд?
Он подошел к окну, постоял там с минуту, глядя в сад, затем резко обернулся:
– Она была моей женой, помоги мне Бог.
– Вашей женой? Но ведь она умерла. Табличка в церкви...
– Она умерла за границей, это я распустил такой слух и поместил мемориальную табличку в церкви в память о ней. Люди обычно стесняются задавать вопросы скорбящему вдовцу. К тому же я уехал из этих мест.
– Некоторые говорили, что это она вас бросила.
– Это меня устраивало.
– Вы ее увезли, когда узнали... узнали про детей?
– Так, значит, вы знаете про детей...
– Она мне рассказала... Это... это невероятно.
– Почти все время она была вполне нормальным человеком – никто бы никогда не догадался. Но полиция начала подозревать... Мне пришлось принимать меры... Я должен был ее защитить... Спасти... Вы понимаете?.. Можно ли это понять, хоть в какой-то степени?
– Да, я все понимаю.
– Она была... так хороша когда-то... – Голос его задрожал. – Вы видите ее... здесь. – Он показал на портрет на стене. – Уотерлили. Она была отчаянная девица – всегда и во всем. Ее мать – последняя представительница рода Уоррендеров... Старинная фамилия... Там было множество внутрисемейных браков... Ее звали Элен Уоррендер... Она сбежала из дому и попала в дурную компанию, связалась с преступником. Дочь ее пошла на сцену, училась танцевать... Уотерлили была ее лучшей ролью... Потом она оказалась в банде... просто ей было интересно, только все быстро надоедало.
Выйдя за меня замуж, она от всего этого отошла. Хотела спокойной жизни, иметь семью, детей. Я был богат... Я мог дать ей все, чего она хотела. Но у нас не было детей. Мы оба об этом горевали. У нее появилась мания вины... Возможно, она всегда была несколько неуравновешенна... Я этого не знаю... Она была... – Он в отчаянии развел руками. – Я любил ее... Я всегда ее любил... независимо от того, что с ней происходило, что она делала... Я хотел ее защитить, чтобы она была в безопасности... не в тюрьме, осужденная на пожизненное заключение... чтобы не томилась бесконечно в неволе. И мы обеспечивали ей безопасность... долгие-долгие годы.