Чтение онлайн

Митчелл хочет придерживаться своих принципов, но не может. Он не в той жизненной ситуации, так что мужчина соглашается с требованиями редактора без возражения. Его слова не будут иметь вес. Всё, что он напишет, — станет пустым набором букв.

Творчество без духовного вложения автора — не творчество вовсе. Жаль, что не всем под силу осознать данное.

— Да, — Митчелл надавливает пальцами на свои сжатые веки. — Я приеду.

Кухня тонет в серости. За окном льет сильный весенний дождь, его аромат приятен, шум капель, разбивающихся об асфальт и стекло окна частично дарит успокоение. Райли стоит вполоборота, в руках сжимает упаковку успокоительного препарата и наблюдает за течением серых, местами черных облаков за окном. Дождь громко бьет по стеклу. Девушка не выражает эмоций, но её лицо расслаблено. Мускулы без напряжения. Взгляд слегка уставший, лишенный чувств, но такое состояние — лучшее для неё в данной ситуации. Веки, да, веки опухшие, имеют слегка темный оттенок, будто синяки, но это вина бессонницы, что преследует все эти два дня. Белки глаз красные из-за продолжительных слез, но девушка всё выплакала. Всё выжала из себя, что можно было бы выдавить. От этого возникает сильная головная боль, так что Янг выпивает лекарство. Её отец куда-то уходит. Пару минут назад входная дверь щелкает. Финчер не пытается узнать, куда направляется мужчина, это его личное дело. К тому же сейчас её мало, что интересует из окружающей обстановки.

Янг принимает таблетки. Молчит. Устало, медленно дышит. Но её внимание перескакивает с бледных пальцев на коридор. Девушка слышит, как по лестнице спускается Лиллиан. Она без каблуков. Впервые. Обычно эта женщина даже в стенах дома выглядит безупречно, а сейчас её внешний вид вызывает множество вопросов. Правда, не у Райли уж точно. Финчер опускает стакан с водой на столешницу, медленным шагом направившись в коридор прихожей. Прислушивается. Улавливает шум со стороны гостиной и понимает — Лиллиан зашла в подобие подвального помещения, хотя, скорее всего это просто подсобка, просто большая. Пристройка рассчитывалась использоваться, как кабинет матери Райли, но по понятным причинам теперь это просто склад ненужных вещей. Плюс, именно там находится комнатка со стулом.

Райли входит в гостиную, уставившись на приоткрытую дверь, ведущую в узкий темный коридор, в конце которого расположено помещение. Девушка не ждет. Она спокойно двигается, босыми ногами ступая по грязному полу коридорчика, шагает вперед, не находя ладонями опору в виде стены, как поступала обычно. Слышит шарканье чужих ног. Подходит к порогу захламленного помещения. Здесь так же серо. В воздухе витает пыль, и она же комками покрывает бетонный пол. Янг остается невозмутимой, когда её взгляд натыкается на картины, разбросанные по полу. Видимо, именно сюда Лиллиан перенесла их. Сама женщина сидит на полу, трогая поверхность одной из картин пальцами, пока другой рукой сжимает бутылку виски, найденную в кабинете Митчелла. Она много выпивает сегодня. Финчер молчит. Смотрит на неё, а женщина замечает присутствие девушки, поэтому бросает на неё короткий взгляд, ненадолго задерживая, после всё равно опустив его на картину. И никто не ждет, что темное помещение заполнится чьим-то голосом, но данное происходит. Хрипло заговаривает Лиллиан, не вызывая своим сорванным голосом никаких эмоций на лице Янг, продолжающей ровным выражением в глазах наблюдать за женщиной.

— Я с детства рисовала, — она держит бутылку возле сухих губ, её язык еле двигается, дабы произносить что-то внятное. — Сколько себя помню, — отпивает немного, морщась, и свободной ладонью давит на свои губы, перенося неприятный привкус во рту. Женщина продолжает разглядывать свои картины, будто впервые их видит. Сложно угадать, что толкает её к разговору, скорее всего простое опьянение и излишняя несобранность мыслей. Вполне ожидаемая реакция Финчер должна заключаться в обыкновенном уходе. Девушка точно последний человек, который станет слушать Лиллиан, но Янг почему-то по-прежнему хранит молчание, стоя на месте.

— Мои родители торговали травкой и подпольным спиртным, — почему? Почему она говорит об этом, настолько сердито уставившись куда-то перед собой? — Я была так счастлива, когда мать подарила мне мои первые краски, — ход её мыслей не имеет связи, она просто говорит то, что всплывает в её сознании.

— Как только я взяла в руки кисть, я поняла насколько оно сильно — творчество. Любое, — ещё глоток. — Поёшь ты или рисуешь, пишешь или создаешь скульптуры, — голос хриплый, слушать сложно, да и заплетающийся язык мешает воспринимать информацию, правда, Янг не уходит, она не предпринимает попытки заткнуть Лиллиан. Стоит. Смотрит. Без эмоций.

— Всё творческое проявление имеет свое влияние на потенциального зрителя, — вздыхает, сутуля плечи, и пальцами стучит по поверхности картины, нахмурившись. — Ты знаешь, что такое подростковое уныние? — задает вопрос неуверенно, задумчиво, а Райли щурит веки, без доверия следя за ней. — Чувство, при котором вялость тела передается уму, — Лиллиан касается пальцами своего лба, оставляя темные пятна от не до конца высохшей краски. — В голове такая неописуемая тяжесть, но… — запинается, до темноты в глазах сжав веки в попытке найти те самые слова, чтобы правильно изложить свое рассуждение. — Мыслей нет, понимаешь? Откуда груз в сознании без мыслей? — задается вопросом в пустоту. — Этим и непонятно уныние. Из-за отсутствия мыслей. Из-за отсутствия причины. Вот, почему его сложно побороть внутри себя, — слабо жестикулирует руками, морщась, будто мыслительный процесс приносит ей головную боль. — Как можно уничтожить то, чего нет? Этого нет, но оно ощущается, — смотрит на Янг, хмуря брови. — Ты понимаешь?

Райли молчит. Но слушает. Почему? Неясно. Вся эта ситуация очень странная.

Лиллиан дергает головой, прижимая пальцы к виску, и делает ещё пару глотков.

— Я чувствую, как оно тянет и ноет вот здесь, прямо в ребрах, и это чувство опустошения оно заполняет клетки, распространяется через кровь, — и весь ты в одно мгновение вянешь, как цветок, который перестали поливать водой, — её взгляд резко опускается на картину, и женщина ненадолго прерывает свою невнятную речь, рассматривая то, что она изобразила когда-то на холсте:

— Я начала рисовать потому что… У меня не было того, в чем я нуждалась, — и на вздохе вытягивает из себя. — У меня была тяжелая жизнь. Всё, что я могла — передать её через картины, изначально больше похожие на каракули, конечно, — нервная улыбка озаряет её лицо. — И я не могла представить даже на секунду, что мое творчество будет иметь такое влияние на тех, кто столкнется с ним, — сглатывает, уголки губ опускаются. — Первым был мой отец, — вновь боль от грузящих голову воспоминаний. — Он много употреблял и бил меня, мать и мою бабушку. После очередного избиения я… — вздыхает, прикрывая веки. — Я была так зла, — замолкает. Слушает тишину с закрытыми глазами.

— Я мечтала чтобы он понял мои чувства, чтобы он ощутил, как моральная пуля проходит его голову насквозь, вышибая к черту сознание без остатка, — с осторожностью открывает веки, вновь уставившись на картину. — Я нарисовала это. Его с пробитым лбом, — подносит пальцы к своему лбу, надавив на бледную кожу. — Мысли кровью вытекали из его головы. и через пару дней он застрелился. Сам. Думаешь, это глупость? — не смотрит на Янг, проявляя злость в голосе. — Он ведь видел мой рисунок, но вряд ли понял, кто на нем изображен, а лишь упрекнул меня в отсутствии таланта, — вновь смешок слетает с губ. С каждым словом Лиллиан выражает больше негативных эмоций.

— Следующей была моя мать, — при упоминании матери, хочет этого Лиллиан или нет, но тон её голоса меняется в один миг. Становится таким тяжелым, тихим, будто произносить данное куда труднее, и женщине приходится сражаться с собой, чтобы остаться в сознании.

— Я не хотела ей смерти, но её новые мужчины… — лицо искажается. — Они приставали ко мне, заставляли раздеваться, сниматься в их фильмах и… — женщина стучит пальцами по бутылке, взгляд её окончательно лишается чего-то светлого. Сознание тонет в темноте воспоминаний, оттого на лице выражается пустота. Райли невольно складывает руки на груди, начав нервно дергать кулон-звезду на своей шее.

— Я просила мать прекратить водить их домой, впускать внутрь, но она меня не слушала, — женщина сглатывает, моргая. — Я… Захотела, чтобы её переехал поезд, — веки шире распахиваются, а рот приоткрывается. Ей будто не хватает кислорода, поэтому говорит с такой одышкой. — Потому что именно так я себя ощущала в момент, когда на меня наваливался очередной жирный ублюдок, — дрожь в руках, в голосе. — Поезд, — ненависть. Лиллиан — сгусток ненависти. Ненависть живет внутри неё — и это самая сильная, преобладающая её чувство.