Чтение онлайн

Публий отметил про себя, что все жаждущие сразиться друг с другом являются соседями. Впрочем, подумалось это ему мимоходом, он ничуть не интересовался зрелищем и, глядя для приличия на арену, видел не гладиаторов, а находящееся по другую сторону взгляда, то есть то, что было в собственной душе. Он вспоминал отца, ночное поле, устланное человеческими костями, белеющими в лунном сиянии сквозь сухую траву, вновь и вновь ему виделись «Канны». Мрачные воспоминания наплывали одно за другим, сливались и перемешивались в причудливые образы.

Тем временем бой четверки завершился. Двое оказались тяжело ранеными, третий торжествующе потрясал окровавленным копьем, а четвертый в мучениях доживал свои последние мгновения.

Сципион поморщился от увиденного и снова удалился в свои мысли, словно в широкое море — из тесной гавани.

На арену с воинственными возгласами вышли следующие соперники. Страсти как на арене, так и на трибунах, стали нарастать. Многие из зрителей тоже захотели сразиться, чтобы показать себя во всем блеске перед столь обширной аудиторией. Среди них были и римские легионеры. Снова пришлось вмешаться Сципиону. Он категорически запретил согражданам биться с испанцами, дабы не сеять раздор, и собрал всех римлян, желающих продемонстрировать воинское мастерство, в одну партию, дал им наставления и вывел на междоусобный бой. Италийцы провели нечто вроде показательного урока, как на учениях, только с боевым оружием. Дело ограничилось несколькими незначительными ранениями, но зрители при этом ничуть не были разочарованы, столь высокое искусство и организованность показали солдаты Сципиона. Потом, когда уже началась подготовка к следующему виду игр, вниз сбежали двое знатных испанцев из одного племени и, более того, приходящиеся друг другу двоюродными братьями. Один из них был зрелого возраста, второй — совсем юн, у него уже закончилось формирование тела, но едва появились первые ростки ума. Это были соперники в борьбе за власть, оба громко превозносили собственную доблесть и право стать вождем всей общины. Вслед за ними выбежали многочисленные родственники и уговаривали спорящих примириться. Сделал попытку уладить конфликт и Сципион, но братья заявили ему, что хотя и чтят его как первого из людей, но рассудить их способен только бог войны. Тогда Публий посчитал этих варваров вполне достойными предстоящей участи и разрешил им сразиться.

Слишком долгими были приготовления и брань, но слишком короткой оказалась схватка. Старший ибериец мгновенно пронзил мечом неопытного юнца, и тот одновременно расстался с желаньем царствовать и с жизнью.

Чтобы сгладить неприятное впечатление от этого происшествия, Сципион вывел из него нравоучение о пагубности слепой жажды власти и тем успокоил толпу.

Во второй половине дня в цирке проходили бега с участием сначала всадников, а затем колесниц. В заключение продемонстрировали свое мастерство наездников нумидийцы.

Праздник получился на столько блестящим, на сколько этого возможно было добиться в провинции. Сципион, ранее восхитивший испанцев стремительным ведением войны, снова поразил их воображение, но теперь уже организацией развлечений.

Прежде чем распрощаться с гостями, для наиболее видных из них Публий устроил пиршество. Проводив потом чрезвычайно довольных испанцев, он мог, наконец, позволить себе отдых.

Дела в Испании были закончены, и пока не пришел вызов из Рима, Сципион мог наслаждаться вполне заслуженным досугом. Но покой не радовал Публия. Еще с тех пор когда он выступил в поход на Илитургис, его дух угнетала угрюмая апатия, постепенно переросшая в депрессию, которая, сковав душу, следом объяла и тело. Он стал испытывать недомогание, из груди, казалось, сочился жар, растекающийся под кожей удушливой волной, силы будто утекали в космос, и всякий день к вечеру он бывал в состоянии изнеможения, свойственном старости. Ему сделались понятны жалобы пожилых людей, у него самого теперь вызывала страх необходимость совершить несколько лишних шагов, и он все больше лежал. Но тут его поразила новая беда — бессонница. Ему почти не удавалось уснуть, а если он и забывался на час-два, то скорее не спал, а грезил. На смену тяжким мыслям во время бодрствования приходили причудливо-уродливые видения.

Неоднократно в таких случаях его воспаленному воображению представали развалины какого-то гигантского города. Бескрайняя, удручающе плоская равнина безмолвно кричала руинами некогда огромных зданий о неведомой трагедии, постигшей эту страну, покрытая пылью земля без признаков растительности, казалось, умерла вместе с городом. Вдалеке недвижно реял над безжизненным пейзажем одинокий скалистый холм, будто могильный курган над этим кладбищем камней. В однажды раз и навсегда остановившемся, словно окаменевшем воздухе растворилось зловоние. В полнейшем беззвучии необъяснимым чутьем угадывалось воронье карканье. Растерянная душа, оказавшись в этом роковом месте, робко кралась вперед к мрачному утесу, туда, где на вершине виднелись развалины дворца. Несчастную душу охватывал страх: как бы, оступившись, не произвести шороха, от которого, казалось, все неминуемо придет в движение и в круговороте катаклизма провалится в разверзшийся Тартар. Но такие опасенья были напрасны: эти камни, с шумом падая когда-то, в единый миг все застыли на лету и теперь любую, едва цепляющуюся за обломок стены глыбу, никакими силами невозможно было сдвинуть с места. По мере приближения к холму картина не менялась, лишь зловонье нарастало. Изнывая от брезгливости и ужаса, душа, как зачарованная, тенью карабкалась по растрескавшейся полуобвалившейся скале к останкам серого замка, проступавшим зловещими контурами зубцов и башен на фоне грязного неба. Но, поднявшись на вершину, она видела, что никакого дворца там нет и не было; изувеченные стены огораживают изрытый ямами пустырь, а у ворот зияет обделанный мрамором провал. Душу безудержно влечет в эту черноту. Внутри подвала бледно сияет голубоватый свет и выявляет взору рукотворные своды, обработанный резцом гранит. С каждым шагом вниз зовуще открываются глазам все новые залы и не сразу заметно, что они соседствуют с грязными каморками. Здесь — тюрьма и дворец одновременно. Душа вдруг смутно вспоминает эти камни, угадывает дальнейшее расположение палат и как бы знает, куда следует идти. Забыв о страхе, она заинтересованно что-то ищет. Чудится, будто цель близка, откуда-то доносятся голоса, но речь их непонятна. Однако вскоре выясняется бесполезность любых попыток искать источник звука: зарождаясь в тупиках, он исходит прямо от камней, словно здесь много лет мечется эхо тех людей, которые давно истлели. Но душу не покидает оптимизм, и, задыхаясь чумным смрадом, она упрямо движется по лабиринту, однако в какой-то миг, волнующий предвестием проникновенья в тайну, она внезапно оказывается снова среди обгорелых развалин мертвого города и с тоскою смотрит издалека на черный холм.

Тут Публий приходил в себя и, глядя в ночь, мучился разгадкой сна. В нем страшно все, но особенно пугает ощущение реальности. Оказываясь посреди руин, он узнает этот город, с которым будто был когда-то тесно связан. Причем в нем нет никакого сходства с Римом, и прошедшие века не порождали такого монстра. Уж не будущее ли цивилизации предстает его взору в эти болезненные ночи? Страдая от бессонницы, он все же страшился спать, поскольку это видение неоднократно повторялось и всякий раз заставляло его душу, стартуя с одного и того же места, скитаться по зараженным смертью развалинам в поисках разгадки страшной тайны.

Видел Публий и другие сны, уступающие этому только меньшей масштабностью панорамы, но столь же удручающие дух. Состояние его быстро ухудшалось, стали одолевать пронзительные головные боли. Однажды он сказал Лелию: «Меня опоили каким-то зельем или околдовали, я умираю». И тут ему впервые довелось увидеть своего друга в гневе. «Да, я вижу, что на тебя и впрямь напустили чары и замутили твою память! — закричал Лелий. — Ты забыл, кто ты есть, забыл свое имя, забыл себя! А чего стоит тело без духа и воли Сципиона! Пусть умирает, его не жалко! То-то порадуется Ганнибал, когда узнает, что единственный полководец, который его превосходит, скончался от суеверий или от опьяненья соком какой-то старушечьей травки!»

Тем временем Луций Марций победоносно шествовал по Южной Испании, едва успевая принимать капитуляцию от бывших пунийских союзников. Только один городок неожиданно оказал яростное сопротивление. Однако похвальный патриотизм его жителей растворился втуне: слишком мал и слабосилен был этот город, а потому никто не стал разбираться в чувствах его жителей, никого не интересовал их героизм. Римляне пошли на приступ и быстро преуспели.

Вскоре во всей провинции наступил мир, лишь в Гадесе на острове вновь засел Магон, и коренные жители города никак не могли от него избавиться. Но одно событие, казалось бы, далекое от вопросов войны и мира, неожиданно всколыхнуло всю Испанию, побудив иберов к восстанию. Многие испанские вожди, которые недавно восхваляли Сципиона, возлежа на пиршественных ложах и вкушая от его гостеприимства, теперь возликовали, услышав о его тяжелой болезни. Столь высок был авторитет Сципиона, что варварам казалось, будто все могущество римлян в Испании зиждется только на его талантах. Первыми подняли мятеж Индибилис и Мандоний, которые однажды уже винились перед Сципионом в измене и клялись ему в верности на будущее. Когда до них дошли слухи, как всегда преувеличенные, о тяжелом состоянии проконсула, они возомнили себя царями Испании. Долгий гнет пунийцев, наконец, рухнул, а новые завоеватели еще не успели укорениться в этой стране, потому наступивший момент, особенно с учетом предполагаемой смерти Сципиона, представлялся им наиболее благоприятным для великих дерзаний. Эти могущественные вожди были уверены, что с избавлением от чужеземцев никто в Испании не сможет им противостоять. Играя на естественном свободолюбии своих соотечественников, они взбунтовали несколько племен и, вторгшись в земли римских союзников, прошли по ним «огнем и мечом».

Однако то, что испанцы воспользовались затруднением римлян и подняли восстание, несмотря на неблаговидность попрания клятвы, все же находило оправдание. Гораздо более неожиданным и гнусным представлялся другой мятеж.

На побережье, примерно посередине между устьем Ибера и Новым Карфагеном, у незначительного городка Сукрон располагался римский лагерь, в котором находилось восемь тысяч солдат, в чью задачу входил контроль за большой густо населенной территорией. Окрестные племена давно уже вели себя тихо и не доставляли хлопот римлянам.

Войско служит для ведения войны, если же таковая отсутствует, то его разрушительная энергия настойчиво ищет себе исхода в иной сфере и чаще всего обращается против офицеров, полководцев, в конечном же счете — против законов, и находит выражение в мятежах. Так было и в этот раз. Вначале солдаты, за долгие годы привыкшие жить войной, сетовали на отсутствие каких-либо боевых операций, которые могли бы принести им доход, завидовали легионам, охраняющим менее спокойные районы провинции, где имелась возможность поживиться, ветераны заочно обвиняли Сципиона в том, что он отстранил их от дел, считая как бы чужаками, а в походы с собою берет подразделения, привезенные из Италии им самим. Потом они возмутились задержкой в выплате жалованья и поставили в вину проконсулу трату денег на организацию игр и развлечений в то время, когда воины лишены необходимого. Позже их стала угнетать дисциплина, представлявшаяся в данных условиях бессмысленной, и они ворчали на трибунов, оспаривали приказания, хотя и выполняли их. Следующим шагом было тайное, а потом и явное неповиновение офицерам: сначала солдаты повадились совершать ночные набеги на ближайшие поселения, а затем отважились уходить из лагеря днем. Когда же они узнали о болезни полководца, который, по слухам, уже был при смерти, их наглость уничтожила остатки порядка. Они полагали, что со смертью Сципиона по всей провинции вспыхнет новая война, и тогда откроются широкие возможности для грабежа, а любые преступления останутся безнаказанными. Лидеры толпы открыто потребовали у трибунов поддержки своих замыслов, а, услышав отказ, выгнали их из лагеря. Избавившись от законной власти, солдаты избрали в качестве вождей двоих италиков — зачинщиков мятежа и стали оказывать им консульские почести. Видимо, их вдохновил пример Луция Марция, выдвинутого в легаты самими воинами, но они забыли, что тот выбор был сделан в других условиях и для иных целей. Таким образом, толпа сохранила видимость войска и приготовилась выступить в поход, ожидая, как сигнала для этого, смерти Сципиона.

В окружении проконсула царила печаль. Здоровье Сципиона долгое время не улучшалось, и он казался обреченным. Друзья тяжело переносили его болезнь. Необычно при этом вел себя Лелий. Когда Публий метался в жару, либо бредил в полусне, Лелий ухаживал за ним заботливо, как мать, но стоило больному придти в сознание, Гай начинал браниться подобно торговцу с Бычьего рынка. Каждый раз Сципион пытался отмахнуться от сыпавшихся на него поношений и не слушать их, но Лелий до хрипоты изощрялся во всяческих насмешках и, в конце концов, доводил Публия до бешенства.