Чтение онлайн

Царь пожал плечами и неуверенно сказал:

— Пожалуй.

— Мы будем властителями всего круга земель! — продолжал грозно ораторствовать Газдрубал, вознаграждая себя за унылое отступление перед Сципионом в продолжении нескольких часов. — И тогда уже никто не посмеет говорить о нас так, как ты, Корнелий!

Сципион долгим напряженным взглядом посмотрел на Газдрубала.

У карфагенянина, по-видимому, болели глаза, они были красноваты и часто мигали. Заметив это, Публий временами впивался пристальным взором в лицо пунийца. Тот начинал волноваться и моргал еще чаще, теряя солидность. Выходило довольно забавное зрелище. Следя за направлением взгляда Сципиона, и Сифакс невольно смотрел на Газдрубала, наблюдая его в смешном положении.

Так вышло и в этот раз, Газдрубал сильно заморгал, потом не выдержал и потер глаза рукою. Он смутился, стал суетиться, и его недавний пафос теперь, по контрасту, вызвал у всех насмешливые улыбки.

Между тем пир перевалил экватор вослед за ночью, и все гости, как и хозяева, были пьяны. Особенно это касалось двух римлян и пяти пунийцев, которые почти не участвовали в разговоре, боясь повредить своим предводителям в их словесном поединке, и шептались между собою. От нечего делать они свои силы направляли на борьбу с содержимым стола. Сам Газдрубал тоже частенько прикладывался к кубку, запивая досаду, но все еще был трезв от злости на свои неудачи. Публий уделял мало внимания вину, стараясь держать голову ясной. Он вообще не любил состояние хмеля. Наилучшего веселья Сципион достигал в играх ума при интересной компании, вино же отягощало душу и сковывало мысль, чем лишало его возможности наслаждаться тончайшими оттенками беседы. А тут вопрос стоял еще о жизни и смерти, причем не только тех, кто здесь присутствовал, но, возможно, и всего государства.

Сейчас Сципион обязан был сохранить в наилучшем виде все свои качества и следить не только за ходом событий, но и замечать все, что происходит вокруг. Он внимательно прислушивался к разговору нумидийцев и ко всем присматривался. Когда Публий стал настраиваться на контакты с африканцами, он начал изучать нумидийский язык и теперь, хотя сам еще почти не мог говорить по-нумидийски, многое понимал из услышанного. Пребывая в постоянном напряжении, Сципион все время был готов уловить момент, когда Сифакс, мягко ему улыбаясь, небрежно шепнет рабу приказ приготовить яд, и обдумывал возможные контрмеры на этот случай. Он не знал, в каком положении находятся его солдаты, но полагал, что теперь они пьяные лежат вповалку в каком-либо зале, который легко можно превратить в тюрьму, так как еще в начале пиршества Сифакс велел угостить всех солдат. Публий не смог найти повод отклонить это предложение, не выказав недоверия к хозяину, и вынужден был, изобразив восторг, поддержать царскую затею. Однако, даже если бы солдаты и были у него под рукой, все равно рассчитывать следовало только на себя, поскольку при любом инциденте в этом, в недавнем прошлом еще вражеском городе, откуда уходили толпы наемников бить римлян, где права хозяев с нумидийцами разделяли и карфагеняне, сотня легионеров ничего не решала.

До сих пор Сципион ничего подозрительного в поведении нумидийцев не заметил и теперь посчитал момент подходящим, чтобы раскрыться.

Поразив всех, он сказал какой-то незамысловатый комплимент царскому угощению на варварском языке. При этом Газдрубал поморщился, еще не осознавая вполне, но, уже чувствуя, что и здесь в чем-то существенном римлянин обошел его. Сам он, много лет имея в подчинении нумидийцев, так и не научился их языку, потому как ему и в голову не пришло поставить перед собою такую задачу. А Сципион в эти мгновения пристально смотрел на Сифакса. Если тот что-либо злоумышлял против римлян, то сейчас он должен был содрогнуться, поняв, что, проговорившись, мог быть разоблачен.

Однако царь, став более простодушным от вина, как истинный варвар пришел в восторг от проявленного уважения к его языку, а следовательно, и к народу. Кроме тщеславия, его реакция ничего не выражала.

— Так ты, хитрец, знаешь наш язык! — воскликнул довольный Сифакс.

— В чем же моя хитрость? — снова по-латински невинно изумился Публий.

— В том, что таился…

— Было что таить — мое чудовищное произношение, — сказал Сципион и после взрыва хохота со стороны африканцев продолжил: — Вашим языком еще я не владею, и вижу в этом для себя упрек: следует уметь объясняться с друзьями на их языке. Так вот, говорить по-нумидийски пока я не могу, но слышу уже хорошо.

И после этих двусмысленных слов Сифакс не вздрогнул. Тогда Публий окончательно уверился, что все идет нормально, и, возвращаясь к беседе, сказал:

— Я вижу, царя не особенно порадовала картина безраздельного владычества Карфагена, нарисованная тобою, Газдрубал. Похоже, что для всех, кроме вас, такой мир не очень-то радостен. Я уж не говорю о смехотворности твоего тезиса, будто Испания и Сицилия, добавь еще — Африка, мешали вам овладеть Италией. Не забывай, что освобожденные от вашего ига народы не пожелают вернуться к вам под ярмо, и в затеянной на указанный тобою манер войне будут врагами карфагенян. При твоем способе действий вам предстоит бороться не порознь с Италией, Испанией, Африкой, — Сципион намеренно упоминал здесь Африку, дабы исподволь приучать Сифакса противопоставлять себя Карфагену, — вам придется выдерживать натиск всего света, разом поднявшегося в борьбе за свободу против вас. Но это слишком очевидно, чтобы задерживать тут наше внимание. Лучше позвольте мне в свою очередь изобразить тот облик, который примет ойкумена, как говорят греки, после нашей победы. Мир огромен и многолик. Его разнообразие, будучи великой ценностью, способностью к взаимообогащению народов за счет заимствования культур, в настоящее время, наоборот, приводит к столкновениям, которые влекут за собою гибель или подавление части государств, уничтожают богатства их своеобразия и тем обедняют человечество в целом. Тут терпят урон и победители. Однажды наш сенатор Менений Агриппа сравнил государство с человеческим организмом, в каковом различные органы, выполняя каждый свою функцию, слагают согласованное целое — человека. Могу сказать, что этот пример можно привести и для интерпретации других явлений подлунного мира. Боги избрали подобное единство целого и частей как универсальный принцип и заложили его в основу построения вселенной. Обществу следует внимать природе, учась у нее мудрости богов. Все народы в итоге прогресса должны составить единый организм. А для этого кто-то обязан взять на себя труд объединения. В целостном мире каждый народ должен делать то, что он умеет лучше других. Ведь не стоит заставлять печень дышать, а желудок — выделять желчь или мыслить. Кочевникам надлежит растить скот, а сицилийцам — пшеницу. Эллины должны заниматься искусствами, сочинять стихи, элегии и трагедии, создавать скульптурные обличия богов и возводить дворцы. Бесполезными науками и философией пусть тешат ум тоже греки, заодно развлекая ими и всех остальных, карфагеняне пусть будут мореходами и заведуют торговлей, распростирая ее за Геркулесовы столбы, сирийцы пускай радуют женщин драгоценными украшениями, а тирийцы — прозрачной тканью и пурпуром, Ливия пусть поставляет диких зверей для цирков и удивительные плоды — для пиршеств.

— Ну а что же будет делать Рим? — перебил Газдрубал.

— Рим будет судьею.

— Как, вы присваиваете себе целиком монополию на справедливость, полностью отказывая в ней другим?

— В любом государстве выбирают конкретных арбитров, которые одни и вправе вершить суд, при этом не лишая чувства справедливости остальных людей. Рим должен связать воедино все общество нитями праведных договоров и законов и блюсти их выполнение, в случае любых нарушений умея защитить законность. Вот к чему мы стремимся, вот ради чего мы проливаем кровь своих лучших граждан, ведь, как я уже сказал, кто-то обязан приложить усилия к тому, чтобы вырвать человечество из хаоса взаимоистребления и объединить его в гармоничное целое. Так же, как греки считают себя непревзойденными в искусствах и науках, так и мы, римляне, чувствуем свое призвание к политическому воздействию на мир, внесению в него организующих начал и законности. Ибо никто не сможет оспорить тот тезис, что наше государственное устройство — самое сбалансированное и разумное из всех имеющихся.

— Это твое положение не столь очевидно, — сказал, поведя головой, Газдрубал, — оно требует, чтобы ты, Сципион, и его слегка тронул своим красноречием.

— Не буду утомлять вас, друзья, дабы повторно не получить насмешку по поводу моего «красноречия»… — начал изящно лавировать Публий, но опьяневший Газдрубал снова прервал его.

— Ну что ты, я вполне искренне…

Язык карфагенянина заплетался. Он, видимо, смирился с поражением, успокоился, обмяк и, сдавшись сопернику, заодно отдался и хмелю.

— Так вот, скажу кратко, — не смущаясь остановкой, продолжал Сципион, — во многих государствах существует царская власть, — услышав это, Сифакс насторожился, — она хороша, когда царь умен и склонен к добру, — Публий выразительно посмотрел на Сифакса, и тот, выдохнув, распрямился, — однако, если у власти человек мелочный и злобный, не счесть несчастий для людей. Рискованно вверять судьбу всего народа одному человеку. Но даже будь хорош правитель, он невольно закрывает доступ к управленью остальным людям; они уж словно и не граждане в своем Отечестве, в результате их способности, таланты пропадают даром. А это непозволительное расточительство. Кроме того, царская власть вызывает зависть, порождает в людях склонность к переворотам, поскольку представляется не слишком сложным делом свергнуть одного человека. Подобные настроения придворных вынуждают и доброго властителя порою проявлять жестокость.

— А вот в Афинах, наоборот, власть некогда целиком принадлежала народу, — говорил Сципион, словно выступая с пространной речью на форуме, — и это сгубило афинян в конце концов. Человеческая масса, когда в ней нет руководящего звена, подобна водной глади, послушной всем ветрам. Например, в больших скоплениях людей случается явление стихийного распространенья мнений, нечто вроде духовных эпидемий. Так овцы сбиваются в кучи при виде волков, ибо оставшихся в одиночестве неизбежно задерут. Но в человеческом обществе такое «заражение», когда какая-то идея торжествует, утверждаясь не умом, а стадным чувством, опасно при решении государственных задач. И, как я уже говорил, этими особенностями народного собрания злоупотребляют люди эгоистичные, которые по странной иронии природы всегда особенно активны, наверное, чтобы поддерживать бдительность народа. Вот и получается, что власть у всех, а правят худшие.

— В Карфагене, как я знаю, а я изучал пунийскую политическую систему на досуге еще в Италии, властью полностью располагает сенат, — пошел он на новый виток своеобразной лекции. — Народное собрание сохранилось лишь как напоминание о прошлом и подобно дырявому плащу, который уже не защищает от непогоды, прикрывает видимостью республиканского правления аристократическое государство. Даже суффеты, утверждаемые народом, практически не имеют силы, они — всего только судьи частных дел. Результатом отсутствия отчета перед гражданами является самоуправство знати, государство ею поставлено на службу своим корыстным интересам. Партия богачей-торговцев делит общественное достояние с группировкой крупных землевладельцев. Вследствие их соперничества народ слепо идет на войну убивать неповинных пред ним людей. Поскольку я говорю о Карфагене, то должен уточнить, что в этом Городе истинная родовая знать все более вытесняется богачами. Богатство же безлико, оно может быть присвоено и негодяем, придав при этом ему силу, что решающим образом отличает его от потомственного аристократа, который вместе с рожденьем принимает на себя почет и тяжесть славы предков и во имя длинной цепи поколений обязан не уронить ее. Так что в Карфагене господство, по сути, принадлежит не самым знатным, а самым богатым. Там же, где у власти богачи, истинный правитель — деньги. Потому-то у пунийцев коррупция достигла такого размаха, что там уже открыто продают магистратуры, а это равносильно торговле государством.