Чтение онлайн

— Хорошо. Я сообщу мистеру Бейтсу, но боюсь не в его власти исправить жадность людей и нам теперь придётся перепроверять каждый мешок.

Эббот кивнула и вернулась к своим цифрам, а я вышла, оставив её наедине с ведомостью, испорченной кляксой и собственным бешенством, которое, впрочем, у Эббот всегда было продуктивным: злясь, она считала точнее.

Хэнкок обнаружился во дворе, где он, засучив рукава до локтей, распекал возчика, привезшего дрова для печей и имевшего наглость свалить их не у поленницы, а прямо посреди двора, загородив проход к разгрузочному помосту. Завидев меня, он оставил возчика в покое, стянул кепку, сунул её под мышку и подошёл, утирая лоб тыльной стороной ладони.

— Хэнкок, — я протянула ему сложенный вдвое лист, — Бейтс наконец прислал размеры ящиков.

Он развернул лист, повертел его так и этак, нахмурился и ткнул пальцем в столбец цифр.

— Это длина?

— Длина, ширина, высота, — я указала на каждую строчку. — Вот здесь, здесь и здесь.

Хэнкок кивнул, запоминая цифры с цепкостью, с какой запоминают люди, привыкшие обходиться без бумаги.

— Ясно, миледи. Длина, ширина, высота. Дюймовая доска пойдёт?

— Да, дюймовой доски хватит и пусть использует сосну или ольху, что-нибудь лёгкое, но достаточно прочное, чтобы не расколоть при падении с трёх футов. И, как и обсуждали ранее никаких зазоров. Доски в шпунт, плотно, снаружи смола. Внутрь смолу не пускать, туда пойдёт вкладыш из вощёной бумаги. Бумагу пропитываем воском сами, я объясню, как это сделать. Воск купи у свечника на Бермондси, бумагу у Типпинга, его брат на мельнице в Дартфорде. Выдели одного человека, пусть только этим и занимается.

Хэнкок кивнул и ушёл к плотникам, а я осталась стоять во дворе, привалившись к тёплой кирпичной стене, и думала о том, каких ошибок мне стоил этот урок.

Первые ящики я заказала с зазорами между планками, чтобы воздух гулял и мясо досыхало. Всё разумно, всё логично, и всё совершенно непригодно для корабельного трюма, о чём я, погружённая в технологию сушки, попросту не подумала. Крысы, сырость, солёная вода, плесень — мои ящики со щелями были для трюма не тарой, а приглашением к обеду. Бейтс, увидев их на причале распорядился переложить всё в мешки, а мешки запихать в стандартные просмолённые бочки, как издавна поступали с сухарями и солониной, после чего написал мне деликатную, почти извиняющуюся записку. Записка была вежливой, но я прочитала между строк то, что там было написано невидимыми чернилами: вы умная женщина, леди Сандерс, но море не пивоварня, и здесь свои законы.

Пришлось погрузиться в детали, которые раньше казались мне чужой заботой. Я расспросила Дика о том, как хранят провизию на кораблях, заставила его описать трюм, от крысиных нор до конденсата на переборках, и провела два вечера за чтением руководства по корабельному хозяйству, которое одолжила у Бейтса, и которое было написано таким языком, словно автор поставил себе целью сделать скучное невыносимым. Но из этой скуки родилось решение. Ящик должен быть глухим, как бочка, без единой щели. Снаружи его нужно обработать горячей смолой, которая, застывая, превращается в гладкое, твёрдое покрытие, похожее на лак, непроницаемое ни для воды, ни для крысиных зубов. Но смола воняет, и мясо, запертое рядом с просмолёнными стенками, через неделю будет на вкус как палубная доска. Значит, между мясом и деревом нужна прослойка, не пропускающая запах, а для этого прекрасно подойдет вощёная бумага. Обычные листы, пропитанные расплавленным пчелиным воском, какие используют аптекари для упаковки порошков, табачники для хранения табака и свечники для обёртки товара. В готовом виде её продавали поштучно, за пенни за лист, а в промышленных количествах никто не производил, но в этом-то и заключалась прелесть: ничего сложного, котёл с воском, бумага, пара рук, и мы можем делать столько, сколько нужно, прямо здесь, на пивоварне.

И раз уж дело дошло до такой обстоятельности, раз каждый ящик теперь будет изготовлен по спецификации Адмиралтейства, промазан, выложен вощёной бумагой и загружен продуктом, за качество которого я отвечаю головой, я решила, что на каждом ящике должно стоять клеймо. Не фамилия: Морган сейчас на слуху у всего Лондона, и не с лучшей стороны, а Сандерс мне не принадлежит и, бог даст, скоро перестанет иметь ко мне какое-либо отношение. Нет, мне нужен был свой знак, не привязанный ни к мужу, ни к скандалу, ни к прошлому, знак, по которому любой баталер и капитан узнает, откуда пришёл этот груз, и будет знать, что внутри именно то, что обещано.

Я думала об этом почти неделю, изрисовав в кабинете несколько листов бумаги вариантами, один нелепее другого, пока однажды вечером, листая газету, не наткнулась на заметку о ремонте маяка на скалах Эддистон, и не рассмеялась так, что Мэри, сидевшая с книгой на диване, вздрогнула и уставилась на меня с тревогой.

Маяк Эддистона. Эддистон — Эдисон. Свет во тьме. Человек, который изобретёт лампочку, ещё не родился и не родится ещё лет пятьдесят, но маяк, носящий почти то же имя, уже стоит на скалах у Плимута и спасает корабли от гибели. Ирония, которую не оценит ни одна живая душа в этом столетии, кроме меня, и именно поэтому она была идеальна. А для всех остальных — маяк, символ, понятный каждому моряку: свет, безопасность, надёжность.

Лучшего знака для поставщика флота не придумаешь. В центре округлая колба, внутри неё послушной петлей замерла нить накаливания — тонкий росчерк из будущего, который в этом веке сочли бы странной иероглификой. Но стоило поднять взгляд выше, и колба превращалась в основание башни, увенчанной строгим, почти аскетичным куполом маяка с острым шпилем.

Я усмехнулась собственным мыслям, тряхнула головой, отгоняя фантазии об электричестве, которому ещё предстояло дождаться своего часа, и вернулась к делам насущным. Обошла цех ещё раз, проверила последние лотки в печах, перекинулась парой слов с Барнсом, который резал мясо молча и сосредоточенно, как человек, нашедший в жизни своё призвание и не собирающийся его терять, попрощалась с Коллинзом, буркнувшим в ответ что-то нечленораздельное, кивнула Эббот, которая кивнула в ответ, не поднимая глаз от ведомости, и вышла к воротам.

Кэб ждал у новых ворот, которые плотники повесили взамен сгоревших ещё на прошлой неделе и которые Хэнкок, не доверяя чужой работе, лично проверял каждое утро, дёргая за створки так, словно хотел вырвать их из петель. Мэри уже сидела внутри, с холщовой сумкой на коленях и закрытыми глазами, и по тому, как она вздрогнула, когда я открыла дверцу, было ясно, что она дремала. Дик стоял у подножки, проверяя крепление колеса, как я велела ему делать перед каждым выездом. Убедившись, что всё на месте, он помог мне подняться, сел рядом с кучером, и мы тронулись.

Дорога домой прошла в молчании. Мэри дремала, привалившись к стенке кэба, и я не стала её будить, глядя в окно на Саутуорк, уплывающий назад, на мост, на баржи, ползущие по бурой Темзе, и думала о том, что день ещё не кончился, а силы мои уже на исходе, и что вечером мне предстоит приём у леди Мельбурн, а это значит ещё два часа улыбок, реверансов и разговоров.

На Кинг-стрит Дик помог мне выбраться из кэба, и следующие два часа превратились в подготовку к сражению, полем которого была гостиная леди Мельбурн, а оружием нежно-розовый шёлк мадам Лефевр, и правильно уложенные волосы.

Джейн помогала мне одеваться старательно, хотя шпильки она втыкала с таким воинственным усердием, словно укрепляла бастион, и дважды уколола меня в затылок, за что извинилась так пылко и так долго, что мне пришлось её утешать, вместо того чтобы утешаться самой. Платье, впрочем, сидело безупречно, и когда я в последний раз посмотрелась в зеркало, из него на меня глядела женщина, которую вполне можно было принять за настоящую виконтессу, если не знать, что три часа назад она стояла посреди саутуоркской пивоварни и обсуждала с Хэнкоком шпунтовые соединения.

— Миледи, вы красивая, — тихо сказала Мэри, заглянув в спальню, и в голосе её было столько искреннего, не просящего ничего взамен восхищения, что я невольно улыбнулась.

— Спасибо, Мэри. Не жди меня, ложись. Дику скажи, что урок перенесёшь на завтра, сегодня он со мной.

— Он обрадуется, — заметила Мэри с тенью улыбки.

— Не сомневаюсь.

Кэб подали к восьми. Дик сел рядом с кучером, и мы покатили через вечерний Лондон к особняку леди Мельбурн. Солнце ещё не село, но уже висело низко над крышами, заливая улицы золотистым светом, который бывает только в июне и который превращает даже самые неказистые лондонские фасады в нечто, отдалённо напоминающее венецианскую акварель.