Чтение онлайн

Потом был герцог Кларенс, который, завидев меня через весь зал, двинулся навстречу своей обычной широкой походкой моряка, привыкшего к качающейся палубе, и приветствовал меня так громко и сердечно, словно мы были друзьями детства, а не людьми, встречавшимися дважды.

— Леди Сандерс! — загремел он на весь зал, и несколько дам у окна вздрогнули. — Слышал, ваш супруг устроил представление у входа. Мне жаль, что я при этом не присутствовал. Я бы лично вышвырнул его на мостовую, и поверьте, это было бы не самое худшее, что я с ним проделал.

Мне нравилась его грубость. Его прямолинейность, его громоподобный голос и полное отсутствие изворотов и недомолвок, которыми пользовались все остальные. Герцог Кларенс не маскировался. Он был тем, кем был: грубым, шумным, добродушным сыном короля, и в этом мире полутонов и полуправд его прямота действовала на меня как глоток свежего воздуха в душной комнате. Леди Уилкс рассказывала, что герцог уже десять лет живёт с актрисой из Друри-Лейн, миссис Джордан, открыто, не прячась и не стесняясь, и что у них шестеро детей, все незаконнорождённые, все носят фамилию Фитцкларенс, и что младшей, Элизабет, нет ещё и полугода. Что герцог вечно в долгах, что парламент отказывается увеличить ему содержание, потому что содержание положено на одного, а кормить приходится восьмерых, что кредиторы осаждают Буши-хаус с таким же упорством, с каким французы осаждают Мальту. И при всём при этом он обожал свою Дору, как он называл миссис Джордан, обожал детей и никогда, ни при каких обстоятельствах, не поднял руку на женщину.

Были и другие разговоры, более осторожные, более взвешенные, в которых каждое слово было обёрнуто в три слоя вежливости, из которых я выуживала крупицы полезного с усердием старателя, промывающего песок. Леди Каупер осведомилась о моём здоровье с такой заботой, словно я перенесла тяжёлую болезнь, а не скандал на крыльце. Мисс Стэплтон, ядовитая и неизбежная, подобралась ко мне во время ужина и прошипела, что леди Марчмонт считает мою историю позорной для всего сословия, на что я ответила, что леди Марчмонт имеет полное право на своё мнение, а я имею полное право его не разделять, после чего мисс Стэплтон удалилась с лицом, перекошенным от невысказанных гадостей.

А леди Уилкс, как всегда, была в своей стихии. Она порхала между группами гостей, как пчела между цветами, опыляя каждую нужной версией событий: Колин пьян, разорён и невменяем; Катрин держалась героически и что не каждая…

Мои воспоминания прервал стук в дверь. Миссис Грант вошла с подносом, на котором стоял кофейник, и ещё одним конвертом, который, видимо, пришёл с утренней почтой позже остальных.

— Почтовый дилижанс, миледи. Из Кента.

Я взяла конверт, сломала печать и развернула лист. Почерк был мне знаком, хотя я видела его лишь однажды, в памяти Катрин: крупный, с характерным наклоном вправо и аккуратными, почти каллиграфическими заглавными буквами. Эдвард.

'Дорогая сестра,

Должен признаться, известия, принесенные тобою, поначалу показались мне плодом расстроенного воображения, однако проверка фактов в церковном суде Лондона подтвердила худшее. Безрассудство Лидии и низость лорда Роксбери нанесли нам удар, от которого семья оправлялась бы десятилетиями, если бы не твоё благоразумие.

Матушка, узнав о падении Лидии, слегла в горячке. Сама же виновница не сочла нужным отрицать своей вины, да и как бы она могла, когда приговор суда стал достоянием гласности?

Я внял твоему совету действовать без промедления. И мне удалось найти человека, способного удержать Лидию в узде и избавить нас от её присутствия в Кенте и столице. Это мистер Томас Грантэм, вдовец из Нортумберленда. Он джентльмен из доброй, хотя и обедневшей семьи, и приданое Лидии, поможет ему поправить состояние его поместья. Ему сорок два года, он не имеет детей и обладает достаточным жизненным опытом, чтобы обеспечить нашей сестре тихую жизнь вдали от соблазнов, коим она так легко поддалась. Они обвенчались три дня назад и уже отбыли на север.

Что касается лорда Роксбери, то его более не будут рады видеть в нашем доме. Мне стало известно из надежных источников, что помимо морального падения, он близок к полному разорению. Теперь я горько сожалею, что наш покойный отец, ослепленный титулом, доверил твою судьбу столь никчемному человеку.

Теперь о делах. Я прочёл твоё предложение касательно поставок для флота с величайшим интересом. Времена тяжелые, и я, как глава рода, готов послужить Отечеству и нашей семье. Если твои связи в Лондоне столь прочны, как ты пишешь, я немедленно распоряжусь перенастроить станки на грубое плетение.

Буду ждать твоего приглашения в Лондон. Я готов приехать в любое удобное для тебя время и встретиться с теми людьми, которых ты сочтёшь нужным мне представить. Полагаю, интересы Морганов ныне едины как никогда.

Твой преданный брат, Эдвард Морган'.

Я опустила письмо на секретер и несколько секунд сидела, глядя на лист, на котором ровным почерком Эдварда Моргана была изложена капитуляция. Мой расчёт оказался верен: ни совесть, ни родственные чувства, ни даже стыд за те показания, которые он дал против меня, не изменили бы его мнения. А вот мануфактура, работающая в три четверти мощности, и контракт с Адмиралтейством, пахнущий спасением, заставило Эдварда взять перо и написать «твой преданный брат». Впрочем, жадность всегда была более надёжным союзником, намного надёжнее благородства, потому что благородство отступает перед страхом, а жадность не отступает ни перед чем.

Однако как бы то ни было, теперь Лидия замужем, спешно обвенчана с обедневшим вдовцом из Нортумберленда и отправлена на север. Я красочно представила себе сестрицу в сыром каменном доме посреди нортумберлендских пустошей, вдали от бальных зал, модисток и сплетен. Лидия наверняка сейчас в бешенстве от унижения. Она, которая так ловко плела интриги в гостиных, теперь будет плести чулки у камина в Нортумберленде, и единственным её зрителем станет мистер Грантэм. Мне стало почти жаль беднягу, но, может статься, у него и впрямь хватит опыта и терпения приструнить нашу сестрицу, а если нет, что ж, это уже его забота.

Но главное: семья признала вину Лидии. Тихая свадьба без гостей, высылка в глушь — всё это ляжет на стол парламентского комитета как улика, которую не нужно объяснять.

Я улыбнулась, сложила письмо и убрала его в ящик секретера. Потом позвонила в колокольчик.

— Джейн, передайте Дику, пусть готовит экипаж. И скажите Мэри, что через десять минут выезжаем в Саутуорк.

— Экипаж, миледи? — Джейн слегка замешкалась на пороге. — Тот, что Дик пригнал вчера?

Дик, выполняя мою просьбу, нашёл и купил подержанную карету, лёгкую, двухместную, с откидным верхом, тёмно-зелёную, без герба и без излишеств, но вполне приличную для поездок по городу. Обошлась она в пятьдесят пять фунтов вместе с парой гнедых, не самых молодых, но крепких и послушных, которых Дик отобрал лично на Смитфилде. Лошадей он поставил в конюшне при доме, маленькой, на три стойла, которая до нашего приезда пустовала и использовалась миссис Грант для хранения садового инвентаря. Конюх нам, конечно, не помешал бы, но Дик заявил, что с двумя лошадьми управится сам, что касается козел, то пока он будет править, а со временем посадит одного из своих людей, когда подберёт надёжного.

— Да, Джейн. Тот самый.

Через четверть часа мы катили по Кинг-стрит в собственном экипаже, и ощущение это, простое и, казалось бы, пустяковое, доставило мне удовольствие, непропорциональное событию. Больше никаких наёмных кэбов с продавленными сиденьями и кучерами, норовящими содрать лишний шиллинг. Собственные лошади, собственная карета, собственный кучер в лице Дика, который правил так уверенно, словно всю жизнь только этим и занимался.

Мэри сидела напротив, прижимая к груди сумку с тетрадями, и по её лицу было видно, что собственный экипаж произвёл на неё впечатление не меньшее, чем на меня, хотя она старательно делала вид, что ничего особенного не происходит.