Secretum
Шрифт:
– Мы не нашли этих объяснений от незнания природы таких вещей, мой мальчик. Точно так же, как не так давно мы решили, что видим парящего в воздухе человека, который, оказывается, просто разгуливал по карнизу стены, а его накидка развевалась от сильного ветра.
– Так вы думаете, что кто-то решил нас разыграть?
– Кто знает? Существует бесконечное множество способов обмана.
Через несколько мгновений мы уже входили на первый этаж дома.
– После того ужаса, который нагнал на нас вчера Бюва, ты, наверное, хотел бы расспросить меня об этом, – неожиданно заявил Атто.
– О да, точно. Как, черт возьми, Бюва удалось найти нас и подойти так, что мы не увидели и не услышали его? Он возник внезапно, как будто свалился с неба.
– Я тоже сначала не поверил своим глазам. Но потом и этому нашел объяснение, – сказал он и указал на маленькую комнатку справа от входной двери.
– Теперь понятно! – воскликнул я.
В действительности комнатка была шахтой с крошечной лестницей для слуг. Бюва просто не стал подниматься по главной лестнице в противоположной части здания (то есть внизу слева, когда входишь в дом), которой воспользовались мы, а выбрал эту маленькую служебную. Поэтому он совершенно неожиданно возник в шаге за нами, где как раз заканчивался зал на втором этаже. Мы слышали его шаги, но не могли распознать, откуда они доносятся, – не только из-за эха, которое звучало под высокими сводами галереи, но и потому, что мы не знали о существовании второго входа. Ато, что не ведомо чувствам, не воспринимается нашим сознанием.
Поэтому на этот раз мы тоже решили подняться на второй этаж по служебному ходу. Как и все остальные служебные лестницы в этом доме, она была винтовой.
В тот момент, когда мы были уже наверху, на нас обрушилось мощное пение сирен, сопровождаемое глубоким, угрожающим гулом. Я непроизвольно закрыл уши руками, чтобы защититься от этой подавляющей волны звуков.
– Проклятие, – начал ругаться аббат Мелани, – опять эта фолия!
Поднявшись на второй этаж, мы снова увидели Альбикастро. Он играл у самой винтовой лестницы, которая таким образом становилась резонансным инструментом, превращая глубокие тона скрипки в чудовищный рев, а высокие – в головокружительное шипение.
Тут музыка смолкла.
– Складывается впечатление, что тема фолии вам доставляет больше радости, чем любая другая, – сказал Мелани, разнервничавшийся от нового шока.
– Как говорил великий Софокл: «Жизнь становится прекраснее, если об этом не думать». И, кроме того, эта музыка подходит «Кораблю», stultifera navis,или «Кораблю дураков», если вам так будет угоднее, – темпераментно ответил голландец, сдул пыль с инструмента и начал его настраивать, выдавая целый ряд комических и докучливо визжащих звуков.
В ответ Атто продекламировал следующие строчки:
В ночь и в тьму Мир погружен, отвергнут Богом, Кишат глупцы по всем дорогам. Жить дураками им не стыдно, Но узнанными быть обидно. «Что делать?» – думал я. И вот решил создать дурацкий флот: Галеры, шхуны, галиоты, Баркасы, шлюпки, яхты, боты…Этим стихом Атто непрямо назвал Альбикастро дураком.
– Значит, вы знаете моего любимого Себастьяна Бранта? удивленно спросил голландец, ничуть не обиженный.
– Меня очень часто принимали во дворе Иншпруха, то есть курфюрста Баварского, поэтому мне понятен ваш намек на «Stultifera navis»Бранта, самую популярную книгу в Германии за последние два столетия. Кто не читал этой книги, пусть не думает, что знает немецкий народ.
В который раз я был удивлен энциклопедическим образованием Атто: еще семнадцать лет назад я узнал, что о Библии аббат имеет не очень четкое представление, зато в вопросах политики и дипломатии он весьма сведущ.
– Следовательно, вы согласны со мной в том, что «Stultifera navis»как нельзя лучше подходит вилле, на которой мы с вами находимся, – ответил музыкант и прочитал другие строки:
Не тщись быть мудрым, знай одно: Признавший сам себя глупцом Считаться вправе мудрецом, А кто твердит, что он мудрец, Тот именно и есть глупец.Аббат Мелани в ответ выдал:
Жить дураками им не стыдно, Но узнанными быть обидно.И Альбикастро продолжил весело, рассматривая тысячи кисточек и вышивок на наряде Атто:
Кто вечно только модой занят — Лишь дураков к себе приманит И притчей во языцех станет. Что было встарь недопустимо, Теперь терпимо, даже чтимо. Считалось ведь не без причин, Что борода – краса мужчин. А ныне – кроме деревенщин, Не отличишь мужчин от женщин: На всех помада и румяна (Раб Моды – та же обезьяна!), И шея вся обнажена, В цепях и в обручах она. О пленник Моды, до чего ж Он на невольника похож!– Как бы там ни было, это правда: здесь происходит много странных вещей, – решил быстро вмешаться я, пока усердие, с которым они друг друга обзывали дураками, не вылилось в большую ссору.
– Я хотел сказать, – тут же поправился я, когда Атто на мое замечание ответил лишь нетерпеливым жестом, – что здесь определенно циркулируют вредные пары или какие-то другие необъяснимые испарения, которые… как бы это правильно выразиться, вызывают галлюцинации.
– Испарения? Все может быть. Возможно, они вызываются красотой этого места. Разве природа по своей прихоти не отметила детей печатью безумия?
Он положил скрипку назад в футляр, из которого затем вынул несколько листиков с нотными знаками.
– Наверное, вы хотите сказать, что вилла обладает сверхъестественными способностями? – спросил я.
– Ну, не больше тех, которыми обладает Амур.
– Что это значит?
– Разве Купидон, бог любви, не имеет вид веселого, сумасбродного ребенка с локонами? И все же любовь, как сказал поэт, Движет и солнцем, и звездами.
– Вы говорите загадками.