Чтение онлайн

Выводы Атто были неоспоримыми. «Зеркало дураков», о котором говорил этот чудак Альбикастро, идеально подходило к ситуации с неслыханной игрой зеркал, возродившей к жизни проклятого безумной Капитор монстра тетракиона. Не говорила ли нам песенка голландца о том, что не стоит верить всему, увиденному в зеркале? Атто стал цитировать дальше:

– Теперь ты понимаешь этот стих? – спросил он. – Альбикастро нас разыграл, и притом от всего сердца. Хотел бы я сейчас посмотреть ему в глаза и заставить его извиниться. Бесстыжий голландец! – раздраженно пробурчал он, подавая мне знак идти за ним на нижние уровни.

Вооруженные до зубов, мы позволили зеркалу и нашему воображению победить нас. Теперь аббат Мелани хотел выместить свою ярость и стыдна единственном, кроме нас, посетителе «Корабля». На единственном посетителе из плоти и крови.

Естественно, мы его не нашли. Альбикастро был из тех людей, кто появляются неожиданно («Чтобы мешать окружающим», – добавил Атто) и исчезают, когда их ищешь. Атто настаивал на том, чтобы осмотреть все помещения и склады, но вскоре стало ясно, что на всем «Корабле» нет и следа голландца.

– Боишься того, чего не понимаешь, – процитировал я, напомнив аббату о его философских поучениях, которые мне пришлось выслушивать два дня назад в колоннаде Борронини, когда я принял щенка за колосса.

– Попридержи свой язык. Будем возвращаться на виллу Спада, – буркнул он, нахмурившись.

Мы отправились домой в полном молчании. Все тайны, с которыми мы столкнулись, все тайны, приводившие в дрожь аббата Мелани или меня (или нас обоих), наконец-то раскрылись. «Летучий голландец» на самом деле передвигался по карнизу, скрытому от наших взоров; цветы в мифическом саду Адониса были обычными растениями, такими как чеснок или панацея, излечивающая куриную слепоту; галерея на «Корабле», которая, как нам показалось, тянулась до ватиканского холма, представляла собой лишь оптическую иллюзию, созданную умелым расположением зеркал; адское пламя и лица призраков в подземелье Угонио у терм Агриппины были всего-навсего плодом нашего взбудораженного воображения; Устрашающий гигант во дворце Спады, который был готов растоптать меня, оказался щенком, выглядевшим огромным в результате оптического обмана; и наконец, чудовище тетракион было просто-напросто нашим отражением в кривом зеркале. Только одно мы пока не могли объяснить – как Мария, Людовик и Фуке появились в парке «Корабля». Аббат выдвинул теорию испарения веществ, которые вызывали у нас галлюцинации, но вот только кое-что он упустил из виду: в отличие от всех других происшествий, именно здесь мы не могли найти никаких конкретных решений.

Пока я раздумывал над этим, аббат Мелани продолжал молчать. Кто знает, может быть, его заботят те же самые вопросы подумал я и украдкой бросил на него взгляд.

Моим рассуждениям было суждено резко прерваться, поскольку я увидел, что Мелани побледнел. Кровь просто-таки полностью отлила от его лица, и оно стало белее раскаленного свинца. Тем временем мы подобрались к воротам виллы Спада. Атто замер глядя куда-то в одну точку.

Окутанные ароматом, который источали цветочные грядки, у ворот взад-вперед бегали пажи, носильщики и секретари, царила чудовищная неразбериха: на повозки, готовые к отъезду, ставили сундуки, корзины с продовольствием. Кардиналы и кавалеры тепло прощались с хозяевами и гостями, договариваясь о встрече на церемонии доктората в университете Ла-Сапиенца, в консистории или на поминальной службе. Я не знал, что могло так изменить настроение аббата Мелани, но тут увидел одного из сбиров Сфасчиамонти, который указывал на нас какому-то незнакомцу. Сердце чуть не выскочило у меня из груди. Перед моими глазами уже возник священнослужитель собора Святого Петра, обвинявший нас в незаконном вторжении в базилику. Я видел, как меня арестовывают, приводят в суд и приговаривают к двадцати годам заключения. Я в ужасе взглянул на Атто. О побеге не стоило и думать: все на вилле Спада знали, где я живу. Незнакомец выглядел усталым и возбужденным. Он поспешно подошел к нам.

– Срочное сообщение для аббата Мелани.

– Он перед вами, говорите, – с облегчением сказал я, так как аббат промолчал.

Лицо Атто было напряженным, взгляд застыл, словно он знал и боялся того сообщения, которое должен был передать ему этот человек.

– Коннетабль, мадам коннетабль Колонна. Ее карета находится неподалеку отсюда. Она просит, чтобы вы никуда не удалялись. Через час вы должны встретиться.

Я как завороженный следил за реакцией Атто, ждал, что слова придут из глубины его души, ждал проявления его истинных чувств.

Но аббат Мелани не открыл рта. Он даже не ускорил шага. Казалось, он, наоборот, стал медлительнее, неуклюжее.

Молча мы пошли в его комнату. Там он снял парик, медленно провел рукой по голове и, совершенно обессилев, опустился на стул перед туалетным столиком.

Атто начал насвистывать какую-то незнакомую мне мелодию. Неуверенный фальшивый свист застревал в его горле, а он печально смотрел в зеркало на свою голую, почти лысую старческую голову.

– Это мотив из «Ballet des plaisirs» [80] маэстро Лулли, – произнес он, внимательно присматриваясь к своему лицу.

Затем он поднялся и накинул халат.

У меня от удивления приоткрылся рот: гонец только что сообщил о визите мадам коннетабль, и Атто не собирался переодеваться? Возможно, Мелани больше не верил в ее приезд? В чем-то он, конечно, был прав – слишком много раз он ждал ее напрасно, но ведь теперь сомнений быть не могло: Мария уже почти у ворот виллы Спада, и преград возникнуть не могло. Несомненно, неясным оставалось, почему она приехала сейчас, когда праздник закончился. Возможно, она хотела с опозданием поздравить кардинала Спаду и извиниться за свое отсутствие.

– Все при дворе были изумлены, когда король несколько месяцев назад внезапно начал насвистывать эту мелодию. Он пел эту арию вместе с Марией целое лето во время их любовных прогулок. Это удивляло всех, только не меня.

Я все понял. На самом деле я точно знал, почему приехала Мария Манчини. Так она выполняла желание «короля-солнце». Она сама писала об этом Атто. Мария приехала, чтобы услышать от аббата историю о том, как король умолял ее о встрече, уговаривая вернуться во Францию. Атто должен был вспомнить ту мелодию, если хотел тронуть ее сердце и переубедить окончательно. Для этого ему нужно было освежить свою память, ведь он должен был вспомнить взгляды, жесты, слова короля, о которых Мария ничего не знала. Он должен был показать Людовика Марии таким, чтобы его образ возник у нее перед глазами, возник в самом сердце. Он должен был сделать это любой ценой.

– После той истории с отравлением, когда королю казалось что весь мир вокруг него рушится, его величество все чаще через своих министров просил меня об услугах, – начал рассказывать Мелани. – И во всех этих, казалось бы, формальных просьбах все чаще и чаще звучало имя мадам коннетабль Колонны: как у нее дела, что она делает и т. д.

В голосе его звучала горечь. Он рассказал, что Мария уже давно в Испании. Ее преследовал супруг, коннетабль Колонна которого она бросила во время побега из Рима, и бедняжке ничего не оставалось, кроме как скитаться по разным монастырям – Конечно, все эти годы я передавал его величеству королю новости о ней.

Я затаил дыхание: наконец-то Мелани признался, что был посредником между королем и Марией. Наверное, он собирался рассказать мне всю правду, которую я, впрочем, уже выяснил.

– Но однажды, – продолжал Атто, – когда королю наконец пришлось признать свое поражение в истории с отравлением, которая оказалась забыта, у его величества все отчетливее стал появляться тик при упоминании имени Колонны.

Колонна. Это имя, как сказал мне аббат, мучило Людовика XIV больше всего. Имя Мария принадлежало ей, но вот имя Колонна символизировало пропасть, которая разделяла их. Оно свидетельствовало о том, что Мария принадлежала другому мужчине, о том, что трое ее детей в то же время были детьми коннетабля Лоренцо Онофрио Колонны. Это имя больно ранило короля, обжигая и его тело, и его душу.

– Его мучило жестокое осознание того, что Мария так и не сумела забыть своего супруга. Она сбежала от него, но все же их связывала сильная чувственная страсть, а я не забыл сообщить об этом королю, – произнес Атто.

Всю жизнь он был вынужден наблюдать за этой страстью лишь как зритель, прижавшись носом к решетке, отделявши его несчастливый род от мужчин и женщин.

– Синьор Атто, но вы ничего не сказали мне о коннетабле Колонне, бывшем супруге Марии.

– Да нечего о нем рассказывать, – раздраженно отрезал Атто.