Седьмой урок
Шрифт:
— Пожалуйста, примите. Сегодня уже не вернусь… — бросила мне коротко: — Говори! Что-нибудь с Лешкой?
— Да так, ничего особенного…
Мы вышли на улицу. Уже начинало темнеть, народ схлынул, в автобусах и трамваях стало свободней. Я глянул на ближайшие городские часы — шел восьмой час.
— Ты видел Лешку? — нетерпеливо допытывалась Ляля.
— Только что. То есть, извини, час тому назад.
— Здесь, в городе? — взволнованно воскликнула Ляля. — Что с ним?
— Да ничего такого. Просто был дома. Потом поехал в поселок. Потом поехал домой. — Я поспешил вручить Лешкино письмо: — Вот. Просил передать. А сам остался в подвальчике.
— В каком подвальчике?
— Да в этом самом… в фруктовом.
— В фруктовом?
— Ну да, «Вино-фрукты». И разные там… компоты…
— Погоди, Андрюшка, что-то я не пойму, — еще больше встревожилась Ляля. — Ты что-то недоговариваешь! Оставил Лешку одного?
Я вынужден был рассказать все по порядку.
Не дослушав, Ляля воскликнула:
— Оставил товарища?
— Да он же сам приказал!..
— Оставил одного! Бросил! — Не слушала меня Ляля. — Вот так друг. Товарищ называется!
— Он сам велел. Пойми ты!
Она ничего не хотела понимать:
— Как ты смел оставить товарища?
— А письмо? Должен был я передать письмо?
— А ты и обрадовался! Лишь бы отвязаться, — глаза ее стали недобрыми. Никогда прежде Ляля не смотрела на меня так неприязненно. — Испугался! Побоялся запачкаться. Ка-ак же, мог патрульный наскочить, удостоверения потребовать. Неприятности, протокол и все такое. Да еще в газете пропечатают! Прощай тогда аттестат зрелости. А зачем тебе аттестат зрелости, — накинулась она на меня, — вот такому, как ты, хлюпику. Все чистенькими хотят остаться. А на товарища наплевать! — Она почти с ненавистью уставилась на меня. Обидно стало, так обидно — сказать не могу. Если б не приказ Лешки, убежал бы и кончено. Но я знал, что Лешка неспроста передал письмо, что Лешка ждет…
— Послушай, — проговорил я как можно спокойнее, стараясь не глядеть на Лялю, — ты можешь думать обо мне все, что угодно. Можешь обзывать разными словами, ребятам расскажи — это твое личное дело. Но письмо, пожалуйста, прочти. Не уйду, пока не прочтешь.
Не слушая меня, Ляля разгладила листок школьной тетради и наспех просмотрела первые строчки:
— Ты знаешь, о чем пишет Леонид?
— Я чужих писем не читаю.
— Ну, пойдем сюда к витрине, я прочту…
Мы подошли к ярко освещенной витрине. Прохожие оглядывались на нас, улыбаясь немного завистливо, а Ляля сбивчиво и неспокойно читала:
«Лялька, дорогая, будь другом!
Во-первых, не сердись на меня. Знаю — назовете безрассудным и глупым. Однако иначе не могу. Не могу сейчас спокойно взвешивать, рассуждать. В голове все спуталось, хуже, чем перед экзаменами. Лялька, я вот почему тебе написал: все, что говорил на суде известный вам Егорий Жилов, — о котором Андрюшка очень хорошо знает, — все ложь. Теперь я убедился и мне известно точно: Жилов и его компания обманули суд. Очкастый адвокат разработал весь план. Подручные Жилова уговорились взять на себя всю вину, все его грехи, чтобы отвести удар, оставить Жилова чистеньким…»
Ляля поднесла ближе к глазам листок, как будто плохо различала буквы. Не могла читать, путала строчки, то и дело возвращаясь к прочитанному:
…«оставили чистеньким. Чтобы Жилов сберег все награбленное и выручил их — хлопотал, подкупал, выгораживал. Чтобы они, в случае чего, могли вернуться на готовенькое. Все это знаю точно, но не могу доказать, нет фактов. И они, безусловно, вывернутся. Поэтому решаю так: любым путем доведу до сведения жиловской шайки, будто располагаю всеми материалами по жиловскому делу, имею свидетелей, готовых выступить и подтвердить, что в мои руки попали важные документы и со всеми этими документами уезжаю в центр, где меня ждут… Жиловские должны знать день и час моего отъезда, номер вагона и места, они должны видеть даже самый билет, осмотреть и обнюхать плацкарту. А главное, пусть знают, что я со всеми материалами отправляюсь ночью, пойду один через нашу левадку. У них не останется времени спокойно обдумать, разобраться, а трусость и страх расширят глаза. Уверен, с перепугу они решатся на грязное дело. Сейчас они плюют на всех…»
Ляля не смогла дальше читать, передала страничку мне, но строчки запрыгали перед глазами и только потом, с трудом во всем разобрался:
«…Жируют и смеются над нами, ходят сверхчеловеками, но чуть что при первом же громе поднимется паника, начнут психовать. Несомненно, они пойдут на все, лишь бы оборвать нити. Они бросятся на меня, я уверен. И этим самым разоблачат себя. Тогда их можно будет уличить и привлечь.
Лялька, дорогая, иду на таран! Не сердись на меня. Я издергался. Не осуждай, родная, такой, как есть. Не могу видеть, чтобы подлость торжествовала. Не могу, понимаешь!..»
Последние строчки почти невозможно было прочитать, — прыгали, сливались, буквы наваливались одна на другую:
«…Не осуждайте… Расценивайте, как того заслужил… Но я всегда старался быть…»
— Ну, что же ты замолчал, — с трудом проговорила Ляля, — читай все…
— Дальше ничего не пойму… У него всегда был плохой почерк. Тут еще какая-то записка. Вот: «Уважаемый товарищ Феоктистов!..»
— Кто это — Феоктистов?
— Не знаю… Ах да, последнее время он толковал о каком-то Феоктистове. Даже показывал мне его. Где-то, в каком-то доме, не помню. На балконе. Цветы поливал…
— Цветы? Погоди, Андрюшка, какие цветы? Причем тут цветы?
— Ладно, Ляля. Потом расскажу. Сейчас давай дочитаем, — и я прочел вслух записку, адресованную неизвестному человеку:
«Уважаемый товарищ Феоктистов!
Извините, что беспокою. Вы меня совершенно не знаете, но я очень много слышал о вас от ребят. В частности от наших самбистов. Пожалуйста, отнеситесь к моему письму со всей серьезностью и знайте, что от этого зависит исход очень важного дела. Сегодня после двенадцати часов ночи я буду проходить левадкой (зачеркнуто, исправлено: «пустырем») мимо новостройки в сторону вокзала. Поезд отправляется в 0.59. Сообщники известного вам Е. Г. Жилова знают о том, что я уезжаю в центр для того, чтобы передать следственным органам обличающие их материалы. Дальнейшее ясно. Прошу вас, товарищ Феоктистов, принять надлежащие меры…»
— Кто это — Феоктистов? — спросила Ляля, едва я дочитал письмо.
— Не знаю.
— Где он живет?
— Не помню. Где-то недалеко от дома железнодорожников. Леонид сказал, что Феоктистов будет в клубе строителей.
— Пошли скорее… Нет, погоди, где ты оставил Лешку? Лучше всего найти Лешку.
Я был уверен, что Лешку в подвальчике не застанем, — прошло уже около двух часов с тех пор, как мы расстались. Но спорить с Лялей — нелегкое дело. Мы наведались в фруктовый подвал, во все соседние рестораны и пивные — Лешки и след простыл. Тогда пришлось подумать о Феоктистове.
В клубе строителей его не было. Директора клуба мы не нашли, а дежуривший товарищ сказал, что за всеми справками нужно обращаться к директору. «И вообще, — прибавил он, — адресов ответственных товарищей мы не даем…»
Вернулись к клубу железнодорожников, обошли все примыкающие кварталы, но я никак не мог признать балкона и цветов, на которые указывал мне Лешка.
— Может, в адресный стол обратиться? — нерешительно спросила Ляля.
— Какой же теперь адресный стол!
— А знаешь что, давай по телефонной книжке.