Чтение онлайн

А когда прозвенел звонок и ребята кинулись в раздевалку — девочки подхватили мой портфель, я погналась за ними — вдруг из учительской:

— Марина Боса!

А ребята нарочно удерживали мой портфель:

— Эх ты, Бос! Нашей Катюши испугалась! Тоже мне босс!

— Так она ж не от босса происходит. Ее фамилия от босая, а не от босс!

Я выхватила портфель и поспешила в учительскую.

— Марина Боса, — приглядывалась ко мне Катерина Михайловна.

Я вздрогнула — впервые моя фамилия, с которой свыклась с детства, показалась мне неприятной.

— Марина, сколько времени ты у нас в школе?

— Не знаю, Катерина Михайловна. Не помню.

— Даже не помнишь! Ну, давай посчитаем по пальцам.

И она принялась высчитывать месяцы и дни.

— И вот уж — апрель. Вот сколько времени ты являешься ученицей нашей школы и ни с кем не подружила, никто из ребят не бывает у тебя?

Я молча смотрела учительнице в глаза, стараясь понять, к чему клонится разговор.

— Уверена, ты искренне отнесешься к моим словам, — она продолжала приглядываться ко мне, не позволяя отвести глаза, — ответь, пожалуйста, на один вопрос. Это верно, что никто из ребят не знает, где ты живешь?

— Все знают! Все знают, что живу на Новом проспекте.

— Новый проспект протянулся на многие километры. Там и универмаг, и кинотеатр, и котлованы, и новостройки. И хаты на пустыре.

Она чуть заметно наклонилась, как будто говорила с маленькой. Я сразу уловила ее движение и выпрямилась, даже приподнялась на цыпочках — уж потом заметила, что приподнялась, а в первую минуту только вырвалось:

— Там одна хата… Осталась одна!

— Да, одна. Совершенно верно — одна. И в этой хате ты живешь.

Я, кажется, покраснела. Выхватила платочек из рукава, мяла платочек, не зная, что ответить.

Наверно, вчера девчонки проследили меня, узнали, где я живу. Наверно, Жемчужная насплетничала. Рассказала всем, что я обманывала ребят, скрывала, что живу на пустыре, в старой, покосившейся хате.

…Мы рано остались без родителей. Выкормили дед с бабой, дряхлые и мудрые, как столетние вороны. Отец наш, солдат, всю войну прошел без ранений, погиб во время восстановления, тут рядом, на строительстве, — нес арматурные стержни, зацепил провод высокого напряжения.

С малых лет жила я в дядиной семье. Дядя Григорий был очень привязан к моему отцу, не только потому, что братья, но и войну вместе воевали. И он, и вся его семья относились ко мне заботливо, ласково. Была я самой маленькой, так и называли Малюткой.

А когда дядя Григорий заболел, долго пролежал в больнице, потом дома, пришлось мне вернуться в старую хату. Собрали меня, одарили и отправили домой.

Старики совсем уж высохли, уже и хата не греет. Но старшие сестры и братья поднялись на подмогу — Василь работает на моторостроительном, сестра закончила ремесленное и сейчас на стройке — штукатурщица. Другая — Тася — устроилась на работу в кафе. Я забегаю к ней после уроков помочь или так — попить кофе…

…Я стояла перед Катериной Михайловной, комкая платочек.

— Катерина Михайловна, знаю, о чем хотите говорить со мной. Но это мое личное дело.

— Конечно, девочка. И я от души советую тебе подумать о своих личных делах. Пришло время подумать. Так у каждого.

— Хорошо, Катерина Михайловна, подумаю.

— Честно? Или заученная фраза?

— Честно, Катерина Михайловна. Мне самой стыдно. Не знаю, как все получилось.

— Хорошо, я верю тебе.

Обычный школьный разговор, обычные слова. Но мне нужны были они в ту минуту, — наверно, угадываем человека, независимо от произнесенных слов. Я хотела сказать: судим о словах по тому, кто их произнес. И если бы сказал кто-нибудь другой…

Почему, например, перед одними мне совестно, а перед другими — нет?

Говорят, для того, чтобы узнать человека, нужны поступки.

Верно, конечно.

Но в нашем классе какие поступки?

Звонок — урок. Урок — звонок. Не всегда ж спасаем погибающих, тушим пожары, размыкаем короткое замыкание.

Я новенькая, я не знаю, навещает ли Катерина Михайловна больных и пострадавших, является ли опорой ребят, угнетаемых отсталыми родителями. Но когда я рядом с ней, мне легче, проще, кажется, знаю, как надо жить.

Не могу объяснить, как это передается. Какими поступками, какими мыслями. Она преподает нам литературу. Но она не пересказывает и не требует буквальных пересказов. Она старается понять и нас учит пониманию. Олежка сказал: исповедует. Он сказал: «Катюша исповедует художественность!» Не знаю, где Олежка вычитал это древнее слово — «исповедует». Он объяснил так: «Катюша верует во все то, что говорит, и мне верится вместе с ней!»

Я ответила Катерине Михайловне искренне.

Вышла из учительской, навстречу девочка из комитета:

— Марина Босая!

— Боса, а не Босая, — поправила я.

— Ну, все равно. Как тебе не стыдно, Марина. Что мне про тебя девочки рассказали! Ты стыдишься своих родителей-тружеников.

— Мои родители давно умерли.

— Ну все равно. Старших братьев и сестер. Стыдишься, скрываешь от ребят свое место жительства. У тебя брат — передовик, работает на строительстве.

— Не брат, а сестра.

— Не имеет значения. Такие фокусы! Мы все прямо опозорены.

И она принялась срамить меня, как будто я совершила тяжкое преступление.

Но я знала, как следует отвечать:

— Прости, я поняла, я обещаю. Я исправлю.

Так и сказала — исправлю. Словно речь шла о классной тетрадке, о домашней работе, в которой ничего не стоило исправить перышком допущенные ошибки.

— Ну и молодец. Постарайся. Чтобы нам не ставить на комитете.

Мне стало жаль ее — девочка, школьница, щеки пухлые, детские!

На следующий день в школе еще на крыльце меня встретила Мери Жемчужная:

— Ну как? — выпучила она рыбьи глазки. — Пойдем вместе домой?

— Конечно. — Я уже не сомневалась, что это она насплетничала про меня. — Непременно. Зайдем к нам. Посидим в нашей хате. Все очень, очень обрадуются тебе. Особенно мои братья, передовики производства.

— Ой, как интересно! — она повернулась на острых каблучках и вскоре шушукалась уже о чем-то с подружками.

На лестнице я догнала Олега:

— Здоров, Олежка!

— А Боса! Ну как?

Должно быть это «ну как?» у него вырвалось случайно, но Олег повторил словечки Жемчужной, и они больно ударили меня.