Сегодня-позавчера
Шрифт:
– Да, да, да!
А потом увидел меня. А я, как тот самый Дед-Обломщик, ему испортил радость. Улыбка сползла с его лица, как снег сползает с крыши весной.
– Прости меня, Дед. В сердцах я! Вспылил. Не прав был. Прости. Всё верно ты разложил. Всё верно.
– И ты меня прости, Егор.
– За что?
– За всё. Ты, Егор, сделай одолжение - выживи. Дойди до Берлина и напиши на стене Рейхстага: "За Васю Воробьёва!"
– Длинный список будет.
– покачал головой Егор.
– Будет. Счёт у нас - большой. Но, месть - не главное. Смерть - не главное. Главное - выжить, домой вернуться и... надо численность населения наверстать. Двух сыновей ты мне должен!
Егор рассмеялся:
– Тебе?
– Ты мне должен две жизни. Вот и дай две жизни. Назови Васей и Витей.
– Почему "Витей"?
– Виктор - победитель.
– А-а! Идёт! Ну, Дед, пора мне.
Мы с ним обнялись. Егор ушёл. А в избу "Дворца Правосудия" вошёл Лошадь. И пробыл там в 3-4 раза дольше остальных. Вышел - лица нет.
– Мало слишком я пробыл в штрафниках. Не зачлось, - убитым голосом сказал он и рухнул на поленницу дров, на которой сидел я.
– Не вешай нос. Не расстрел же.
– А-а!
– махнул он рукой, - одно и то же.
– Ну, не скажи.
– Не надо, - покачал головой Сашок и ушёл.
И вот настал "момент истины" - никого во дворе из штрафников, кроме меня, не осталось. Моя очередь.
Волнуюсь. Иду в избу. С улицы - темно в избе. Накурено. Все присутствующие - курят. Чай пьют. Перерыв был. Вздохнул - если бы планировали меня "отправосудить" по-быстрому - чаи бы не гоняли.
Доложился, что штрафник такой-то, за такие-то грехи, прибыл, мол. Читают бумажки из моего "дела", смотрят с интересом.
– Присаживайся.
Сел на лавку у стены.
– Рассказывай.
Стал я им излагать произошедший мой косяк с причинно-следственными связями. А что тут юлить? Я убил человека за то, в чём он никак не мог быть виноват. Так и сказал. Что виноват полностью, и только я. Попросил о высшей мере социальной защиты. Защиты социума от меня.
Удивились. Привыкли, что просят о снисхождении? Нет. Не надо снисхождения. Ломайте меня полностью. Полностью. Устал я. Зажился. Надоело. Жить больше не хочу. Домой хочу. К жене, к сыну.
В нос ударил запах горелой человеческой плоти, перед глазами проплыли ноги под зелёной клеёнкой. Стол с трибуналом поплыл. Поплохело мне. Силой воли сдержал себя - я не гимназистка - чувств лишиться. Это в трешевой кино-дешёвке помогает. Тут люди другие. К проявлениям слабости не падкие. Скорее, наоборот.
Они что-то говорят. Не слышу. Упрямо бубню:
– Требую высшую меру!
– Сядь!
– кричит майор, прокурор армии.
Оказалось, я стою, нависая над ними. Сел обратно на лавку. Руки не знал куда деть - ходуном ходили. Зажал коленями.
– Оглашается приговор.
И молчит, глядя в пепельницу. Потом потряс головой:
– Приговаривается в расстрелу.
Я - выдохнул. Чувствую, что улыбаюсь. Но, майор продолжил:
– Учитывая чистосердечное признание и раскаяние, учитывая характеристики с места службы, расстрел заменить на 15 месяцев штрафной роты. Смерть ещё заслужить надо! И за убитого тобой бойца - отвоевать. Понял, осужденный?
Я вскочил. Кулаки сжались, зубы - монтировкой не разожмёшь.
Смотрят на меня спокойно. Только автоматчик в углу насторожился - ППС на меня смотрит.
– Повторяю: понял?
Кивнул, не в силах разжать зубы.
– Увести. Ну, на сегодня - всё?
– Вроде бы.
Я кивнул опять трибуналу, по уставу развернулся, лбом открыл дверь, вышел. На улице - ротный и ротный старшина. Увидели мою морду лица, увидели, что иду без конвоя, расслабились. Вопрос - почему вообще напрягались. Оно вам надо, ребята? Старшина протянул мне мой нож, но передумал, придержал:
– А может - нажрёмся?
– А есть чё?
– проскрипел ротный.
– Найду, - ответил старшина.
– По уставу не положено. Осужденному с командирами.
– Нах, устав! Все мы, сука, смертники! Всей ротой и нажрёмся. Все пять человек. И под трибунал! Все.
– Не, Лошадь - не пьёт. На карауле будет стоять. Дед, тебя сколько раз расстреливали?
– Много, старшина. Много. И свои, и чужие. И всё никак и никак.
– До 6.00 мы свободны. Надо успеть, - проскрипел ротный, облизнувшись.
– Что-то в этом твоём ожидании смерти есть, - сказал старшина, запихивая мой нож себе за пояс на спине, - у меня побудет. Вдруг, решишь - что мы парагвайские диверсанты.
– Тебе бы всё ржать, старшина, - скрип ротного, - пошли уже. Наше время - пошло. Лошадь! Ко мне! На караул! Галопом! Обмоем наше возвращение из мира мёртвых! Я когда увидел цепи румын, думал, всё! Отбегался. А потом Дед на танк помочился, и я понял - хер им! Поперёк хлебала! Не дамся! Ну, ты дал! Как такое вообще в голову пришло? Ты - точно больной головой! Но, пока, это - на пользу. Ты бы видел, что с бойцами стало, когда они тебя видели. Отовсюду видно было. Сами в штыки пошли! Если бы не я - до тебя бы дошли. А так - в овраги пробились.
– Да, главное - вовремя безумие возглавить, - провозгласил старшина, поднимая стакан.
Выпил. Огонь растёкся по телу, файерболом ударил в голову. Закрыв глаза, я завыл-запел, презрев, что мои собутыльники вели оживлённую дискуссию:
Я помню всё - и всё забыл
Каким я стал, каким я был
Я проходил сквозь эти стены
Я не хочу смотреть назад
Где пламенеющий закат
Тебе и мне вскрывает вены
Я не ищу в толпе уж взгляд
Мимо нас, мимо нас - пьяное Солнце
Оно уйдёт и больше не вернётся
Ну что же ты молчишь, не открывая глаз?
Мимо нас, мимо нас люди и птицы
Они летят, чтоб всё-таки разбиться
Убей меня сейчас, но не потом. Сейчас...
Я помню всё - и всё забыл
Каким я стал, каким я был
Так мало слов, так много пены...
А что было после второго стакана - я не помню. Надеюсь, просто срубился. Без раскрытия "легенды".
***
Как же это достало! Кино такое было - "Свой среди чужих, чужой среди своих". Я - чужой среди всех. Нет своих. От слова - вообще. Нет. Как там было у Стругацких: "У каждой Силы должен быть Хозяин?". Одним своим появленим здесь я стал "фактором силы". И сразу нашёлся "хозяин". И все эти "игры" со мной, как с шахматной фигурой. Гадай - кто из окружающих тебя "засланный казачок"? Кто из них за тобой "приглядывает" явно, кто - скрытно. Кто из них "агент влияния"? На какие действия они меня подталкивают? К каким выводам подводят? Что они из меня "лепят"?