Чтение онлайн

Наш искренний интерес лицемерного охотника с доской учёта в социальных сетях пропадает также быстро, как и продукты на полках супермаркетов. Только чьи-то шрамы заживают нескоро, но наша ли это забота: тревожиться за психоэмоциональное состояние тех, кто так охотно вцепился в нас при встрече, приняв за своё долгожданное счастье. В жизни должно быть место для трагедии. И уж куда лучше её режиссировать, чем играть. Пускай наполняют глаза слезами, пускай преданно виляют хвостом – всё это для нас – искушённых охотников за собственной радостью, ничто, а всего лишь смешливое пренебрежение и полуграмм сочувствия, которого не хватит даже на первую минуту чьей-то чувственной смерти.

Это – игра. Это игра для поднятия собственной самооценки. Забавная. И такая невинная в глазах юных душ, поменявших школы на университеты и летние дворы на новые адреса, но так и не нашедших значение, равное своему возрасту. И всё это так блестяще, и так ловко нами придумано под безмелодийные песни вечерних дискотек, что когда случайно на наших жертв находятся чужие боготворители, не знающие правил, подбирающие их с пола и заставляющие верить в то, что мир может принадлежать и им тоже, в нас просыпается животное чувство ревности. Яростное и бескомпромиссное, обесцвечивающее выкупленную мудрость и вовлекающее нас в жестокий финал не для упоминания в энциклопедии. В этом мире нам обязательно должно принадлежать всё. Всё. Или мы зря тратим своё время. Мы никому не позволим пользоваться славой наших побед. Мы устраним сначала напросившегося соперника, а потом, добивая опьяневшую от счастья нашего присутствия, истерзанную укусами жертву, нежно поцелуем её, оставив заживлять её собственные раны в одиночестве без надежды на скорую помощь, но с твёрдым пониманием того, что она нам больше не нужна.

Но мы никогда не застрахованы от щелчков собственных капканов. Мы попадем в них раз, но так и останемся там звать на помощь по перерезанной линии связи. На каждого хищника есть свой закон природы. И со временем нас тоже превратят в одиночек, зализанные раны которых, слишком сильно будут жечь по прошлой памяти, чтобы напрягать свои мышцы и поднимать свою голову, ради вежливого приветствия последствий своей жизни. Иногда о достойном спокойствии своего сна лучше позаботиться заранее.

ххх

Три бесцельно проведенных дня. И каждый раз, когда я собиралась бежать из этого места – по воде ли или каким-либо иным способом – неизвестно, находилась пара ленивых причин остаться ждать солнца. Странным образом эта лень совпадала с подписанным в удушливых пластиковых кабинетах высотных зданий современных мегаполисов договором. Его серьёзность мою бабушку, например, вводила в приступы опасного для людей её возраста искреннего смеха. В нём было слишком много строчек и условий, но они меня мало волновали, коль приносили хоть какой-нибудь профит в конце недели. Правило было всегда одно: восторгаться всем, за что тебе платили и собирать, как минимум тысяч пять лайков за фото. Это не представляло такой уж сложности для меня. Со всем остальным всегда могли разобраться те, кому за это платили. У меня была своя индустрия. Новая. Юная. Модная. Не такая избитая, как у всех остальных, но она меня, чёрт возьми, кормила лучше, чем некоторые страны своих граждан. За это я ей была достаточное время искренне и преданно верна. Теперь мне это надоело. И это было по мне заметно, как и то, что жизнь не производила на меня уже того впечатления, какое я о ней имела неосторожность составить в юношестве. Меня за это всё чаще ругала Мисс А, но ей ли было меня отчитывать, учитывая, что она получала деньги за то, что имела доверенность от моего имени в банке. Всё познаётся в сравнении. Её участь состояла в том, чтобы быть моим сравнением.

В остальное время, я была рабом. И это уверенно не было моей проблемой, что именно за этот неустановленный факт моей биографии мной восхищались. Я отнюдь не была автором идеи. Я лишь привыкла исполнять чьи-то абсурдные желания в попытке снять ответственность за отсутствие собственных. У меня не было времени на то, чтобы строить собственное представление о мире, чтобы оно росло и развивалось вместе со мной, претерпевало влияние различных культур и политических течений. У меня не доходили руки до этого. Тем более, все эти выводы где-то всё равно сводились к тому, что я и так уже слишком хорошо выучила: мир сыт и глух. Я предпочитала следовать его примеру. С возрастом и накопленной глупостью в голове, человека беспокоит всего одно желание и вытекающее из него последствие: занимать кресло побольше, и рассуждать, сидя в нём, поменьше. Мой пример сиял своей энциклопедичностью.

Я была противна этому раю, ровно так же, как и он – мне, потому что мы оба были в курсе, того, что являемся лишь изготовленной на массового потребителя копией собственных себя. Мы закрывали глаза друг на друга, отворачиваясь каждый в свою сторону в поисках стрелок от векторов направления движения. Однако двигались мы всегда в одну сторону, попутно избавляясь от груза сожалений, сентиментальности и иной поэзии, считая свой вид недостойным дешевых опытов с собственными нервами. Наша команда не имела названия, мы лишь пытались выжить друг друга с этой планеты, придумывая для себя новые правила обслуживания собственных чувств. Но они – эти отчаянные и выверенные на калькуляторе правила, не давали желаемых для нас результатов по причине живости в наших сознаниях образов из нарочно уничтожаемого нами прошлого. И каждый раз это паршивое прошлое догоняло нас всё быстрее, пытаясь разорвать в своих вопросах и методологии будущих действий.

Память редко приносила плоды общечеловеческого счастья – это было лишь то, что вмещалось в 32GB iУстройства. Утилизированные пластинки виниловой ностальгии. Бесплатный товар чужого вдохновения, спонсируемый летними мокко-друзьями с загорелыми плечами. Они смотрели на нас с засвеченных солнцем фотографий 1999 года, когда казалось, что двухтысячное тысячелетие ещё было в состоянии что-то изменить к лучшему. Они беззаботно улыбались, особо не позируя, потому что летом счастье не могло быть постановочным. Они были нашим всем лишь на пару месяцев. И этого было вполне достаточно, чтобы слишком эмоционально не возвращаться к этой теме холодными зимами внезапно открывшейся правды. Они дарили нам дружбу, заранее предупреждая, что вскоре её отнимут. Они были честнее всех с нами, просыпаясь к полудню и завтракая на террасах с ещё мутными от сна глазами. Они всегда были полны идей и искренне делились ими с нами, потому что от нашего настроения и участия зависел их отдых. Им не было смысла ничего от нас скрывать, потому что всё то, что они могли бы захотеть скрыть, они делали чуть позже, дождавшись первых холодных утренников в своих городских квартирах.

Мы клялись этим по-детски худым предводителям посменных отрядов в вечной дружбе и писали ручкой на ладони номера их домашних телефонов, чтобы в первый день после отъезда радовать телефонного оператора межгородским ночным счётом за оказанную с помехами услугу. А потом мы перестали им отвечать на сообщения в Facebook и стали пропускать их комментарии в Twitter, прекрасно понимая, что они знали, о том, что мы посчитали все буквы и сложили их в строки. Это было нашей тактикой: заставить себя поверить в то, что мы намного важнее для мира, чем эти потерянные в верности нам одноразовые друзья, искренность и наивность которых раздражала в нас признаки собственного бездушия. О, эта необходимость к применению тактик и схем для того, чтобы заставить весь мир обрести веру в нашу незаменимость и наигранную, а потом взятую в культ, холодность …. Незаменимость рая. Культ меня.

Но так негаданно мы иногда встречали в кафе инструктора по серфингу, что учил нас где-то на Гавайях в далеком году более-менее прилично смотреться на волнах в подаренном мамой гидрокостюме. И даже не подумывали, каким боком его занесло на другой конец страны, еле узнав его в гриме из парки, трех шарфов и шапки-ушанки. На радостях покупали ему кофе с двойной порцией кофеина, настаивали на том, чтобы он обязательно снова зафоловил нас в Twitter и добавил в Facebook. Насильно усаживали его за стол (у него же не могло быть планов зимой), краснели и заливались смехом, уговаривая его вспомнить, как мы чуть не захлебнулись в трех метрах от берега. При этом он и глазом не вел, не выдавая правды, что даже не помнит нашего имени. Но, тем не менее, нас звали всё также: Я и Рай. Рай и Я.

Ему не было смысла вспоминать нас. Нас не было в его картотеке, потому что Мы были просто очередными летними статистами, которые помогли ему своей абсолютной спортивной неуклюжестью, накопить на пару свиданий с девчонкой из команды спасателей, ради которой он уже третий сезон приезжал на осточертевшие ему Гавайи, а она его тем летом бросила. Мы его напоили бесплатным кофе – и в наши дни за это очень многое можно было вспомнить, даже если кто-то ничего не хотел вспоминать. Люди больше не имеют привычки собственноручно записывать имена и номера телефонов в записные книги, чтобы, перелистывая их, улыбаться, перед сном.

Но мы всегда знали, что мы существуем в этом мире на пару – я и рай. Рай и я. И нам чертовски плохо по ночам от этого вопроса, и поэтому мы плавим друг друга ежедневными углями знакомых улиц и проигранных в отдалённых местах песен. Мы на пару носим чёрное. В черном цвете куда больше оттенков для чужих забав и насмешек. Все они бережно сложены в архивах нашего головного мозга.

И мы всё чаще соглашаемся друг с другом в выводе, что память, в общем и целом – тупая система, редко дающая ответы на старые вопросы. Её навязчивая забота обходится в слишком щедрые счета на успокоительные. Мы рассчитываем, что со временем выработаем привычку ко всему непривычно острому и режущему, но это только для отговорки. Это всё – что шестое чувство, оставленное рудиментом в отшлифованном шоколадным обёртыванием организме. Пусто. Неприятно. Навязчиво. Неувеселительно. Бесполезно. Дорого, и, как было установлено, просьб убавить звук прошлого за большие деньги не исполняют даже на самых странных вечеринках. Даже в самом настоящем Раю.