Чтение онлайн

Можно надеяться на время, но время ничего не лечит. Время сохраняет. И это так. И мы бы искренне предпочли не слышать этих глупых мыслей друг друга через стены соседних комнат безымянных отелей, но проблема в том, что мы слишком хорошо знакомы с бесполезностью обоюдного существования. Я и рай. Рай и я. Только я знаю, что я здесь, и я есть. А рая нет. Я его выдумала и подарила себе на прошедший вчера день рождения. С тех часов мы не расстаемся друг с другом. Я и Рай. Рай и я.

xxx

– Я уеду, – сообщила я своему собеседнику, пытавшемуся съесть крем с десерта до того, как его сдует на отутюженную рубашку. У него была привычка носить рубашки до первых пятен. Потом он их выкидывал. Иногда жертвовал последователям узаконенной веры, если ему случалось встать рано утром в воскресенье и загрустить. Это было как-то отдалённо связано с детской аллергией на порошок, которая с возрастом прошла, но мутировала в фобию к химическим составам, которую он старательно вылечивал по последним пятницам месяца, летая на встречи с психоаналитиком. На самом деле он только делал вид, что желает продлить себе жизнь, увлекаясь здоровьем. По первым субботам каждого месяца он охотно питался пережаренным в масле фритюром и запивал всё это колой, а потом шёл в ванную комнату, где его флаконы с витаминами были расставлены по цвету, и накидывал себе целую горсть, чтобы ночью ему слаще спалось.

– Ты меня слышишь? – я хлопнула газетой по столу, но на него это не произвело никакого впечатления, потому что теперь его внимание привлекал стакан с водой, в котором он тщательно разводил какой-то пищевой краситель, ядовито-фиолетового цвета. Он судорожно взбалтывал окрашенную воду серебряной ложечкой, то и дело подставляя набирающую цвет жидкость к потерявшемуся в облаках солнцу, всё равно прищуривая взгляд. В меню ресторана его компот явно не значился. – Что это? – спросила я, сдаваясь.

– Калий.

– Смеёшься?

– Нет, – он залпом выпил полный стакан и уставился мимо меня куда-то вдаль. Я бы предпочла не нарушать его нирваны, наслаждаясь полноценной свободой одиночества в присутствии двух. Он до этого не раз впадал в анабиотические сны, но не от того, что ему продавали слишком много лекарств без рецепта – нам, по большому счёту, просто не о чем было говорить. Мы всё друг о друге знали, и не то, что бы в нас было что-то, что стоило кому-то обязательно знать или выучить. Знать в нас, кроме нашего имени, было при большом желании нечего. Мы были абсолютно скучны в своей болтовне из вежливости. С утра до вечера. Поэтому друг в друге мы, прежде всего, ценили тишину. Я помолчала ещё с полминуты, пока его неподвижность не начала меня раздражать.

– Это и есть побочные эффекты этой дряни, которую ты выпил?

– В смысле?

– Мутные глаза. Глухота. Надеюсь, тебя парализовало надолго.

– Я слышу громкий раскат смеха, но не могу понять, где все эти люди, которые сейчас должны смеяться, – он откинулся на спинку стула. – Это был Yuppy. Всего лишь.

– Его ещё производят?

– Нет, но я нашёл свои детские запасы перед отъездом.

– Они же давно уже разложились на микроэлементы.

– Тем круче.

– Ты не дружишь с жизнью последнее время.

– Мне вполне достаточно дружбы с самим собой. Ты не пробовала местный мусс из папайи?

– Мусс из папайи?

– Да. Хотя когда тебе, ты тут только и знаешь, что повышаешь и понижаешь своё артериальное давление, купаясь в баре. А мусс из папайи – вполне.

– Я не издеваюсь над фруктами.

– Конечно.

– И не дружу с красивой жизнью и её обитателями. Мусс из папайи – это, я так понимаю, из твоей оперы.

– Я не пою.

– Смешная шутка.

– И не шучу.

– Ещё смешнее.

– Ты мне начинаешь надоедать.

– Наконец-то.

– Думаешь, ты такая популярная?

– Думаешь, ты настолько мне необходимый?

Мы опять замолчали, повернув головы в разные стороны, стараясь доказать друг другу, что в каждой из сторон, было на что посмотреть: с его стороны – океан, с моей – закрытая терраса ресторана с кучей запертых в бриллиантах гостей, – и одно и второе быстро надоедает, если смотреть на это слишком часто бесплатно.

– Я уверена, что эта адова смесь из папайи – приступ шизофрении переплаченного шеф-повара, а не местное чудо кулинарии.

– Пускай. Это всё же хоть какой-то эксперимент. Здесь и так слишком скучно с этой погодой. Приличному организму требуется разнообразие.

– Отлично, тогда я неприлично экстремальная версия фаната консерватизма.

– Консерватизм не может быть экстремален.

– Потому что ты так решил?

– Потому что любой консерватизм предполагает умеренность.

– Если тебе семьдесят.

– Если ты действительно консерватор. Консерваторы носят Levi’s, а не Guess.

– Если только эти Guess не были в их собственности последние три года. Я так понимаю, ты про мои джинсы говоришь?

– Да так, к слову, просто.

– Суть не в этом.

– А в чём?

– А в том, что меня тошнит от инновационности этого неуклюжего места и скотства соседствующих рож.

– Да ты сама любезность по отношению к людям последнее время.

– Они заслужили.

– Чем?

– Своим неуважением к жизни. Позавчера, например, одна дама решила, что может закрыть ресторан на персональное обслуживание. В результате все стояли под дождём и ждали, пока она поест. И ладно бы она заказала себе хоть что-то. Так она сидела и два часа допивала один бокал столового вина в окружении десяти официантов и полусотни голодных бездельников за дверью. Что это, если не пошлость?

– Откуда ты в курсе, что она пила именно столовое вино?

– Я человек с мозгами.

– И как же человек с мозгами определяет сорт вина в бокале за десяток метров от него?

– Заводит дружбу с официантом, который за десять долларов показывает счёт.

– Как там кто-то сказал: «В Ритце такого бы точно не допустили»?

– Я не об этом, – я отвернулась, разворачивая газету, и пытаясь на страдающей от порыва ветра типографской печати найти что-то хорошее, что произошло вчера в мире, и о чём кто-то, измученный тысячами словосочетаний сарказма, хотел бы мне рассказать сегодня утром.

– А о чём же ты?

– Я уеду завтра.

– Хватит ныть.

– Без слёз. Серьёзно.

– Какая вульгарность. Уезжать до официального открытия и групповой фотографии?

– Ты же сам их всех презираешь.

– Точно. Но в глубине души. Глубоко-глубоко, так чтобы совершенно искренне и совершенно для них неизвестно. И, по крайней мере, я охотно ем всё то, что мне предложат, потому что всё это не мной оплачено. Даже, если это мусс из папайи, и по вкусу он напоминает содержимое подгузника.

– Это не меняет сути.

– А ты последнее время слишком много капризничаешь по поводу исключительной бесполезности своего существования и только. Это ли меняет суть? Мне кажется, тебе стоит снизить ежедневные нормы кофе. Кофе делает тебя чересчур раздражительной. За последние полгода ты четыре раза чуть не слетела с катушек и всё это в президентских номерах отелей. Если бы не уголовный кодекс, тебя бы давно убили, желающие остановиться там хотя бы раз в жизни.

– Я готова поменяться с ними местами.