Чтение онлайн

С утра фон Гетц трудился в мастерской, неумело орудуя рубанком. Теперь он хотел сделать себе полочку для книг. Пусть завидуют! Не успел он посадить на ладони и полдюжины заноз, как примчался вестовой — тоже пленный — и доложил, что оберст-лейтенанта фон Гетца срочно ждут в штабе лагеря. Раздосадованный тем, что его отвлекают от такой увлекательной забавы, как снятие стружки, и находясь в некотором недоумении от ненужного внимания администрации к своей персоне, Конрад отложил рубанок и нехотя пошел за вестовым. В штабе ему указали на обитую дерматином дверь замполита лагеря.

В кабинете за столом замполита удобно расположился военный в генеральской форме с крупной совершенно лысой головой. Когда Конрад зашел в кабинет, генерал читал какую-то папку, скорее всего его личное дело. Видно было, что в чужом кабинете он чувствует себя свободно и уверенно. Кроме генерала, здесь никого не было.

Военный оторвался от папки:

— Оберст-лейтенант фон Гетц?

— Так точно, господин генерал! — щелкнув каблуками, вытянулся пленный.

Генерал поморщился:

— Да не кричите вы так. Не в армии. Присаживайтесь, пожалуйста. Чаю хотите?

Конрад присел на стул напротив стола, на который указал генерал.

— Эй, дневальный! — зычно крикнул генерал и, дождавшись, когда в дверь просунется голова в пилотке со звездочкой, приказал: — Два чая нам. Только горячего, крепкого и с лимоном. Живо!

С минуту генерал молча изучал фон Гетца, потом спросил:

— Вы почему в чужом мундире?

— Виноват, господин генерал, — вскочил с места фон Гетц, который еще не привык беседовать со старшими по званию сидя. — Это мой мундир.

— Да? — удивился генерал. — Вот как? В вашем личном деле записано, что вы подполковник. Этот факт подтверждают четыре свидетеля из числа пленных, знавших вас в этом звании. В деле есть их письменные показания. А на вас, извините, мундир с погонами капитана. Вас что, разжаловали в окружении? Да садитесь же вы. Не мельтешите.

— Никак нет, господин генерал. Просто в окружении я был под другим именем.

— Курт Смолински?

— Курт Смолински, — подтвердил Конрад.

— Интересно… — протянул генерал, захлопывая папку. — И что же вас заставило сменить мундир старшего офицера люфтваффе на капитанский? Впрочем, можете не отвечать. Я вам скажу только одно слово, а вы скажите, прав я или нет.

Генерал сделал паузу и, не меняя интонации, тихо произнес:

— Стокгольм.

Фон Гетц вздрогнул, и это не укрылось от взгляда Головина.

— И довольно об этом, — подытожил Головин. — Будем считать, что эта страница вашей жизни закрыта навсегда. Ни к чему вклеивать ее в ваше личное дело. НКВД — это другое ведомство, я в нем не служу. Администрации лагеря совершенно не обязательно знать о том, чем вы занимались год назад, с кем встречались и что обсуждали.

Фон Гетц снова вздрогнул. Год назад он по поручению Канариса и от его лица вел с представителем Генерального штаба Красной Армии Штейном переговоры о заключении сепаратного мира между СССР и Германией. Это могло обернуться смертным приговором.

— Вот и я не хочу об этом больше говорить, — успокоил его Головин.

— Кто вы? Откуда вам известно?..

— Про Стокгольм? — перебил Головин. — Работа у меня, знаете ли, такая. Все знать обо всех.

— Мне неприятно беседовать с анонимом, пусть даже в звании генерала. Вы можете представиться?

— Конечно. Я ваш друг. Зовите меня Филипп Ильич.

— Друг? — не поверил фон Гетц и повторил вопрос: — Кто вы?

— Ну, дорогой мой, если я вам назову свою должность, то меня, пожалуй, со службы турнут. Как вы думаете, в ваш тихий монастырь, который охраняет от справедливого возмездия советского народа целый батальон войск НКВД, пускают всякого генерала или через одного? Вам в вашем сегодняшнем положении достаточно знать то, что я не желаю вам зла и, может быть, желаю вам помочь. А если судить по тому, что я сейчас имею удовольствие видеть вас в добром здравии и беседовать с вами, то вы должны понять, что власти и полномочий у меня достаточно для того, чтобы определить всю вашу дальнейшую судьбу в советском плену. Уловили?

— Да, — кивнул Конрад. — Чем обязан вашему посещению?

— Вот это другой разговор, — удовлетворенно констатировал генерал. — Я хочу облегчить вашу участь.

— Мою участь? — не понял фон Гетц.

— Вашу. Поэтому, господин оберст-лейтенант, пожалуйста, подумайте хорошенько, прежде чем что-либо отвечать мне, тем более отвергать мои предложения. В этом лагере для вас, немцев, созданы курортные условия. Надеюсь, вы не думаете, что все пленные солдаты Германии и ее союзников содержатся у нас в таких же тепличных условиях?

— Нет, не думаю.

— Не забывайте также, что Советский Союз не подписывал Конвенцию о гуманном обращении с военнопленными. Поэтому если наша беседа закончится не так, как я планирую ее закончить, то в моей власти определить вас в такое место, где ваше выживание не будет являться обязательным. В конце концов, вы тоже не церемонитесь с пленными красноармейцами в Аушвице и Маутхаузене.

— Я понимаю вас, — обреченно вздохнул Конрад. — Я готов выслушать вас.

— Вот и отлично. Кстати, вот и наш чай. Свободен, — Головин глазами показал на дверь дневальному, принесшему два стакана горячего чая в мельхиоровых подстаканниках. — Угощайтесь, пожалуйста, господин оберст-лейтенант.

— Благодарю вас, — фон Гетц притянул к себе предложенный стакан. — Чем я могу быть вам полезен?

— Не напрягайтесь так. Я же сказал, что не желаю вам зла, — помягчел голосом Головин. — Я хотел только напомнить вам о том, что у меня в руках достаточно инструментов, чтобы принудить вас к сотрудничеству со мной, но я не хочу вас ни к чему принуждать.

— А чего же вы хотите?

— Я хочу вам предельно откровенно рассказать о том, чего жду от вас.

— И чего же вы от меня ждете? — усмехнулся фон Гетц. — Что я стану подслушивать разговоры своих товарищей и доносить вам о настроениях среди пленных?

— Зачем? — улыбнулся Головин. — Во-первых, мне это совершенно неинтересно, пусть этим занимается администрация лагеря, а во-вторых, у администрации и без вас среди ваших товарищей, как вы их называете, достаточно добровольных помощников.