Чтение онлайн

Звали редактора Михаилом Ивановичем Виноградовым. В прошлом он закончил целых три курса университета (какого именно, я так и не выяснил), изучал не то юриспруденцию, не то математику, но мнил себя настоящей звездой на фоне нашего ужасающего невежества. А еще и он был чем-то похож на товарища Свердлова, или на меньшевиков, как их любили изображать в старых фильмах – бородка клинышком, холеные усы, и позолоченное пенсне, постоянно спадавшее с переносицы. Интересно, почему люди носят пенсне, если очки гораздо удобнее? Волосы, правда, имел не черные, а светлые, уже начинающие редеть. И с кожаной курткой, наверное, не расставался даже во сне.

А начал он с того, что сообщил, что он старый политкаторжанин, исключенный из университета за принадлежность к РСДРП и пробывший в ссылке в Вятской губернии целых три года!

Далее товарищ Виноградов потребовал от сотрудников редакции обращаться к нему не по имени и отчеству, а не иначе, как «товарищ главный редактор». Когда я вежливо поинтересовался – с каких рыжиков его нужно именовать «главный», если такой должности у нас нет, он засопел и заявил, что ему виднее – главный он, или не главный. Я же предложил ему не мелочиться, а сразу именоваться «товарищем председателем губисполкома». Обидевшись, Михаил Иванович принялся придираться к моим текстам, стараясь отыскать в них ошибку. Скажу честно – ошибок у меня хватало. Во-первых, я не в ладах со знаками пунктуации, особенно с запятыми. Постоянно кажется, что запятыми я должен выделять смысловые фрагменты, но сие, увы, часто не совпадает с нормами русского языка. И фраза о том, что Шолохов вообще не ставил запятых, в тысяча девятьсот восемнадцатом году не прокатит. Во-вторых, у меня была большая беда с орфографией. Если с твердым знаком на конце предложений я разобрался, то выбирать между «и» и «i» было сложнее, равно как между «е» и «», было сложнее. Наверное, я мог бы усвоить, когда ставить ту, или иную букву, только не видел смысла. Все равно скоро введут новую орфографии, зачем и мучиться?

Надо сказать, что по первому пункту претензий ко мне не было. Подозреваю, что Михаил Иванович и сам был не в дружбе с русским языком. Зато по второй позиции, мне доставалось по полной программе. Ну, еще бы. Если вместо выражения «гор воздел он руки свои», я написал «в горе воздел он руки свои», не видя большой разницы в том, что воздеть руки «гор», означало поднять верхние конечности вверх, а поднять «в горе» получается не очень понятно, хотя, кажется, должно означать переживания человека. Теперь, спустя какое-то время после этого события, должен заметить, что я мог бы написать свою корреспонденцию гораздо проще. Речь в ней шла о выборах в Абакановский волостной Совет, когда некоторые крестьяне голосовали двумя руками сразу. Почему бы мне было не написать проще? А вот, поди же ты, захотелось малость повыделываться! Тем более, что голосовали они за представителей партии большевиков, выдвинутых делегатами волсовета в количестве двух человек.

Когда довольный редактор прибежал в наш общий кабинет, потрясая моим очерком, я совершенно спокойно ему объяснил, что задача редактора не выискивать «блох» в тексте, так как для этого есть корректор, а вести общую политику, согласованную с линией партии и правительства. И вообще, если товарищ редактор хочет указать своим подчиненным на ошибки, то он для начала должен подать пример, написав убойный материал. Подозреваю, что слово «убойный материал» еще не использовалось в журналистике, но редактор фыркнул, и сообщил, что если это вызов – то он готов его принять и утереть нос малограмотным недоучкам!

Эх, лучше бы он этого не говорил! Дима Панин сразу же заявил, что товарищ Лавров, один из основоположников русского народничества, считал, что интеллигенция должна всю жизнь испытывать чувство вины перед трудовым крестьянством и рабочим классом, потому что оная интеллигенция выучилась на нашем горбу! Но вообще, если товарищ редактор действительно хочет сделать качественный и нужный репортаж, то ему следует сходить к добровольцам, уезжающим завтра на фронт. У нас, отчего-то до сих пор не дошли руки. Вот, заметки с митингов – да, делаем, а чтобы пообщаться «живьем», поговорить с молодыми парнями, отправлявшимися защищать своей грудью страну Советов, до сих пор не сподобились.

Наживка была заброшена! Товарищ Виноградов, как резвый конь «закусил удила» и помчался в помещение бывшего земства, временно приспособленное под перевалочный пункт для солдат Красной армии.

Вернулся наш редактор довольно скоро. И выглядел он, скажем так, непрезентабельно. Одно стеклышко пенсне было разбито, рукав у куртки оторван. Михаил Иванович прикладывал к разбитому носу не очень чистый носовой платок, довольно быстро становившийся еще грязнее.

Хотя редактор был и дурак, но даже у него хватило ума сообразить, что подчиненные его элементарно подставили. Ну, еще бы. Идти за материалом к добровольцам, каждый из которых, как правило, прихватывал с собой «пузырек» (применительно к нынешнему году он был равен не современным 0,5 литра, а 0,7 и еще сколько-то) самогонки и теперь торопился его выпить – себе дороже! Тем более, зачем вообще к ним ходить? Я могу прекрасно составить «разговор» с таким добровольцем, сидя в редакции. Более того – «разговор» заиграет такими красками, обрастет такими деталями, о которых крестьянский парень и не ведает!

Редактор умылся, привел себя в порядок и ушел отдыхать. Мы этому не слишком опечалились, потому что без него работать было спокойнее, да и Дима Панин прекрасно справлялся и с редакторскими обязанностями, и с обязанностями ответственного секретаря, которого у нас не было. Я, к стыду своему, даже и не знал, что в прежние времена, чтобы сделать макет газеты, каждую статью вымеряли с помощью линейки, а потом «доводили до ума» портновскими ножницами. Или у Димки других ножниц не оказалось? Вот бы кого назначить редактором!

Утром явился наш начальник. Куртка была зашита (а ведь чтобы оторвать рукав кожаной куртки, нужно было постараться!), а вместо пенсне были очки в роговой оправе. Ну, еще бы. Где он в нашем городе, пусть и губернском, так быстро заменит стекло? Да и заменит ли вообще?

Редактор был хмур. На меня и на Диму он смотрел, как голодный волк на толстенькую овцу, пасущуюся рядом с парой волкодавов.

Теперь он решил утвердиться на более миролюбивом человеке и решил «наехать» на милейшего отца Павла, трудившегося над статьей, посвященной народным суевериям. Павел Николаевич разъяснял трудовому народу, что не стоит бояться числа «тринадцать», потому что это плод поповских суеверий. В качестве примера он привел олимпийских богов, составлявших дюжину, и тринадцатую – богиню раздора Эриду, подкинувшая на пиру знаменитое яблоко раздора. Я, по правде говоря, не понял, какое отношение имеют мифы Древней Греции к «поповскому суеверию», но предложил добавить к списку еще и скандинавских богов, которые вместе с Локи (тем еще проходимцем и хулиганом!) составляющим чертову дюжину.

Прервав нас на самом интересном месте, редактор неожиданно заявил, что в редакции имеется переизбыток «поповского сословия», намекая на нашего расстригу.

Заслышав что-то о духовном сословии, Боря Розов (он мне как-то признался, что и сам происходит из поповского сословия, только вместо духовной семинарии закончил реальное училище, а на войну не пошел из-за плоскостопия), немедленно встрепенулся, и сообщил, что фамилия Виноградов, скорее всего, тоже указывает на принадлежность к духовному сословию, потому что в России виноград, отродясь не рос, а вот «небесный виноград» встречается в Библии, да и не один раз!

Я тоже не удержался, чтобы не внести свои «семь копеек», сообщив, что в учительской семинарии Закон Божий вел батюшка, очень похожий на нашего редактора, а вообще, мерить человека с точки зрения социального происхождения – это не по большевистски и, это попахивает скрытым оппортунизмом и ревизионизмом в духе бывшего товарища Каутского.

Каюсь, о Карле Каутском я только слышал, да и то, в те далекие годы, когда в вузах существовал такой предмет, как История КПСС, по которому у меня была твердая «четверка», хотя почти все однокурсники получили «три». Услышав о ревизионизме, редактор вскипел и заявил, что в редакции не место не только бывшим священникам, но и некоторым контуженным солдатам.

Не знаю, откуда он узнал о моей контузии (хотя, возможно она и было, не помню), но я вскипел. Поначалу хотел выкинуть редактора в окно, или спустить его с лестницы, сумел сдержаться, а лишь назвал его «тыловой крысой», отсиживающейся в ссылке, вместо того, чтобы агитировать солдат на фронте и, что таких мы топили в сортире в октябре семнадцатого.

Все закончилось тем, что наш редактор убежал. Возможно, жаловаться. Ну, посмотрим.