Чтение онлайн

Похоже, жалоба товарищи редактора на трудовой коллектив вверенной ему газеты последствий не имела. Кому мог наябедничать Михаил Иванович? Только самому Тимохину, потому что «Извстія Череповецкаго Совта» печатный орган исполнительного комитета, и Иван Васильевич у нас самый главный. Но наш советский губернатор редакцию знает гораздо лучше, чем недоучившийся студент, потому он… Да, а что именно он сделал? Не знаю, но, как мне кажется, редактор сам был не рад, что пошел к председателю, потому что с тех пор он вообще не лез в газетные дела, а лишь проводил ежедневные оперативки, внимательно слушал наши предложения и кивал, а потом читал материалы и подписывал номер в печать.

Нас такой расклад вполне устраивал, а выпускать газету мы могли сами, без редактора. А наш Михаил Иванович, неожиданно для нас, вдруг нашел себя в качестве великолепного снабженца. Для начала, он поменял в редакции мебель, заменив столы, изъеденные жучками на более крепкие, а расшатанные табуреты на венские стулья. Но самое главное – он сумел раздобыть целый вагон бумаги! Разумеется, пришлось делиться с вышестоящими инстанциями, но газета могла выходить регулярно. По подсчетам товарища Виноградова, «Извстія Череповецкаго Совта», запаса должно было хватить на полгода.

Мы не знали, где наш редактор раздобыл такое богатство (не мебель, ее-то он получил на распределительном складе), а бумагу. Да за такой подвиг мы были готовы простить Михаилу Ивановичу все его дурости, что он причинил нам в первые дни своего пребывания и называть его «самым главным редактором».

Работа шла, а сегодня я был занят тем, что готовил к печати телеграмму, поступившую в Череповец. Ее нам только что доставили из исполкома, и приказали срочно дать в печать. Собственно говоря, моя подготовка сводилась к тому, что я разрезал телеграфную ленту на кусочки, а потом приклеивал ее на лист бумаги. Получилось красиво!

Телеграмма предсовнаркома тов. Ленина въ Череповецъ

Англійскій десантъ не можетъ разсматриваться иначе, какъ актъ враждебный противъ Республики. Его прямая цль – пойти на соединеніе съ с чехословаками и, въ случа удачи, съ японцами, чтобы низвергнуть рабочее-крестьянскую власть и установить диктатуру буржуазіи. Всякое содйствіе, прямое или косвенное, вторгавшимся насильникамъ должно разсматриваться какъ государственная измна, и караться по законамъ военнаго времени. Обо всхъ принятыхъ мрахъ, равно какъ и обо ход событій точно и правильно доносить.

Предсдатель Совнаркома Ленинъ [3]

Подозреваю, что подобные телеграммы были отправлены и в другие города, но у читателя нашей газеты должно создастся впечатление, что Владимир Ильич пишет не просто в губернский центр, а лично каждому из них! Правда, не очень понятно, почему телеграмма пришла в июле, если интервенты высадились в Мурманске еще в марте?

«Вот так и создается культ личности!» – с толикой грусти подумал я, но потом отогнал грусть в сторону. Недавно начали создаваться комитеты бедноты, так комбед Нелазской волости избрал товарища Ленина своим почетным членом. Чисто формально – Владимира Ильича нельзя туда избирать, так как в инструкции по созданию комитетов бедноты четко сказано, что туда должны быть избраны только беднейшие крестьяне, в составе «Председателя, товарища председателя и секретаря». Но, что я точно знаю, что никто комбедовцам такого поручения не давал, и «сверху» не навязывали. Просто в состав комитета попали крестьяне – фронтовики, оценившие и «Декрет о земле» и «Декрет о мире», что бы мы сегодня об этом ни говорили.

И вообще, сколько можно рефлексировать? В конце– концов, я журналист губернской газеты, которая мне платит деньги. Стало быть – у меня нет морального права выпендриваться, а нужно отрабатывать свое жалованье и паек (на деньги уже мало что можно купить, а паек снова урезали – нам, совслужащим, вместо одного фунта хлеба в день, начали выдавать полфунта и по паре твердокаменных селедок).

Отдав секретарше исторический документ, вернулся на свое рабочее место. Сегодня наш общий кабинет пустовал, потому что коллеги уже сдали свои материалы, и разошлись – кто домой, а кто на выполнение редакционного задания.

Мне нравилось оставаться одному в редакции. Можно было открыть окно, как следует проветрить кабинет от едкого махорочного дыма и, в кои-то веки посидеть на относительно свежем воздухе. Странное дело. В том, своем мире я когда-то курил, а когда бросил, то терпеть не мог табачного дыма, а здесь, некурящий, относился к нему почти равнодушно. Другое дело, что когда курят все, включая Павла Николаевича, не расстающегося с трубкой, в редакции бывает накурено так мощно, что не только топор, а бронепоезд можно вешать.

У меня на сегодня тоже было еще одно важное дело. После обеда в народном суде должно было рассматриваться дело товарища Андрея Башмакова.

Андрей Афанасьевич снова «отличился». Неделю назад наш губвоенком лично отправился создавать комитет бедноты в свою родную Уломскую волость, а когда его дядя Фома принялся возражать против кандидатуры председателя комбеда – мол, племянничек решил пропихнуть в руководство своего собутыльника, то изобиженный губвоенком просто… застрелил дядю. Следует отдать должное Андрею Афанасьевичу. Он не подался в бега, а явился с повинной к начальнику губчека, да еще и привез на подводе тело дяди. Вот уж, труп-то на фига притащил? Сейчас Башмаков сидит под домашним арестом, ждет вызова в суд. Правда, к дверям квартиры, где обитает неугомонный военком, приставлен красногвардеец с винтовкой, но это все-таки не домзак. Попади Андрей Афанасьевич в камеру, там могут его очень неласково встретить.

Вот, такая вот интересная ситуация. По мне – так Андрей сводил какие-то старые счеты с родным дядькой. Может, обижал Фома Башмаков племянника, или заставлял работать? Надо полагать, что народный суд примет справедливое решение, связанное с лишением свободы (тьфу ты, я уже начал думать штампами, как и положено советскому журналисту!).

Но сходить на суд и сделать отчет о заседании не удалось (а я уже и псевдоним придумал для очерка – «Неравнодушный»!), потому что в редакцию явилась девица лет двадцати, в красной косынке. Нет, конечно же, на ней была одежда, но я ее не рассмотрел, так как уставился на яркий головной убор. В красных косынках у нас щеголяли девчонки, записавшиеся в социалистический союз молодежи. Их и было-то не то две, не то три на весь уезд, но они выделялись.

– Мне бы товарища Аксенова! – строго сказала барышня, глядя на меня.

– Я Аксенов, – привстал я со стула. Видимо, сказывалась прежняя привычка вставать с места в присутствии женщины. – Слушаю вас внимательно!

Я специально выбрал бюрократический стиль общения, хотя сам его терпеть не мог. Хоть «тут», а хоть и «там», если входя в какой-то кабинет, слышал такую фразу, то появлялось желание стукнуть говорившего чем-нибудь тяжелым. Авось барышня обидится неласковому приему и уйдет.

Скорее всего, девушка решила попробовать свои силы на ниве журналистики и теперь начнет вытаскивать листы и листочки со своими «опусами» – требованием к волостным властями срочно замостить дорогу из пункта «А» в пункт «Б» или критика деятельности комбеда, члены которого не обращают внимания на изобилие кулаков, прячущих хлеб. Нет, вообще-то мы любим «письма с мест», под них в газете отведена половина третьей и часть четвертой полос, но сегодня мне некогда. Через четверть часа начинался суд над Башмаковым. К тому же, коль скоро барышня явилась к «товарищу Аксенову», скорее всего, ее отправил кто-нибудь из моих коллег, потому что обычный гражданин, приходя в редакцию, говорил – «а мне бы кого-нибудь», или – «а с кем мне можно поговорить»?