Секретное досье
Шрифт:
– Кулинарией интересуетесь?
Сойка выглядел гораздо старше, чем я запомнил его, и на фоне поварского фартука, с лямкой через одно плечо на французский манер, лицо у него было румяное, как у алкоголика. В руке он держал трехфунтового омара. Кухня была залита безжалостным сиянием ламп дневного света. Медь, нержавеющая сталь и острые ножи были разложены с тщательной продуманностью, как в операционной. По сравнению с кухней, оснащенной таким количеством технических средств, мыс Канаверал показался бы квадратным колесом. Сойка положил свежего, в черную и зеленовато-голубоватую крапинку омара на белый стол и взял из ведерка со льдом, который при этом весело звякнул, бутылку «Моэт и Шандон». Налил доверху два немаленьких бокала.
– Мог бы заинтересоваться, – ответил я.
– Это правильно, – одобрил Сойка, и я принялся за прохладный, прозрачный, игристый напиток.
– Лао-цзы, кажется, сказал: «Управляй империей, как готовил бы мелкую рыбу».
Джей смягчился по отношению ко мне. Под его огромными усами проглянула улыбка.
– Монтень сказал: «Великие люди гордятся своим умением готовить рыбу к столу», – подхватил он.
– Но было ли это в его устах комплиментом? – спросил я.
Сойка не ответил, он протыкал омара длинным металлическим стержнем. Я потягивал холодное шампанское.
– Ну вот, он умер, – констатировал Сойка. Я видел, что это трудная работа. – Терпеть не могу умерщвлять живые существа, – сообщил он мне, заканчивая насаживать омара на вертел. – Знаете, стоило попросить торговца рыбой убить его.
– Да, – согласился я. – Я знаю, что некоторые люди так относятся к этому.
– Еще немного шампанского, – предложил Сойка. – Для этого рецепта нужно всего полбутылки, а я не люблю пить слишком много.
– Спасибо, – вполне искренне ответил я. В этой кухне было жарко.
Остатки вина он вылил в металлический лоток и бросил туда немного соли.
– А вы хладнокровный молодой человек, – заметил он. – Вам безразличен ваш друг Кавендиш?
Сойка положил в шампанское большой кусок сливочного масла. Не знаю почему, но я не ожидал, что масло останется на поверхности. Помню, я смотрел и думал: «Оно так ведет себя только потому, что его положил туда Сойка». И снова сделал глоток шампанского.
Сойка взял свой бокал и отпил – он внимательно наблюдал за мной своими крохотными глазками.
– Я управляю очень большими делами.
– Знаю, – согласился я, но Сойка взмахнул большой красной ладонью.
– Больше, – сказал он. – Больше, чем вам известно.
Я промолчал. Сойка снял с полки банку и бросил несколько зернышек перца в шампанское. Осторожно взял лоток, прихрамывая, пересек кухню и поставил его в сияющий гриль с вертикальным жаром. Взял омара, которого ему невыносимо было убивать, и помахал им мне.
– Торговец рыбой продает рыбу. Так? – спросил он и вставил его в гриль. – Виноторговец продает шампанское. Французы не возражают против того, что их шампанское покидает Францию. Так?
– Так, – согласился я, начиная постигать распределение реплик.
– Вы. – Интересно, что продавал я? Сойка включил гриль, и омар, освещенный с одной стороны ярко-красным светом электрического элемента, начал очень-очень медленно поворачиваться. – Вы, – повторил Сойка, – продаете лояльность. – Он уставился на меня. – Я этого не делаю, не стал бы этого делать. – На мгновение я подумал, что даже Сойка считает меня переметнувшимся на другую сторону, но сообразил, что у него такая манера разговора. Он продолжал: – Я торгую людьми.
– Как Эйхман? – спросил я.
– Не люблю подобного рода шуток, – произнес Сойка тоном учителя воскресной школы из кабаре «Фоли-Бержер». Затем его лицо прорезала усмешка. – Давайте скажем, скорее как Айхельхеар.
Так звучало по-немецки его кодовое имя. Сойка, подумал я. Garrulus glandarius rufitergum [31] . Сойка, ворующая яйца, запугивающая птиц и уничтожающая посевы, хитрая, осторожная сойка, летающая тяжелыми волнообразными рывками.
– Я занимаюсь талантливыми людьми, меняющими место работы по доброй воле.
– Вы кремлевский охотник за талантами? – спросил я.
Сойка начал поливать омара, которого ему не нравилось убивать, шампанским, которое ему не нравилось пить. Он обдумывал мои слова. Я понимал, почему Сойка пользовался таким большим успехом. Он брал все по номинальной стоимости. Я так и не узнал, считал ли себя Сойка кремлевским охотником за талантами, потому что зазвонил телефон на кухонной стене. Сойка перестал поливать омара, вытер руки. Снял трубку, послушал.
– Соедините его. – Пауза. – Тогда скажите, что я дома. – Он повернулся и вперил в меня взгляд василиска, характерный для людей, разговаривающих по телефону. Внезапно обратился ко мне: – У нас на кухне не курят. – Потом, снимая ладонь с микрофона: – Это говорит Максимилиан. Мой дорогой Генри. – Его лицо расплылось в широкой улыбке. – Я ни слова не скажу, мой дорогой друг, просто продолжайте. Да, очень хорошо. – Я увидел, как Сойка нажал кнопку шифрования. Он только слушал, но лицо его менялось, как у Гилгуда, произносящего монолог о семи возрастах человека [32] . Наконец Сойка сказал: – Спасибо.
Задумчиво повесил трубку и снова начал поливать омара.
Я выпустил облако дыма. Сойка посмотрел на меня, но промолчал. Я решил, что инициатива в этом разговоре перешла ко мне.
– Не пора ли побеседовать об этой психиатрической фабрике в Вуд-Грине? – спросил я.
– Психиатрической? – переспросил Сойка.
– Акционерное общество «Промывка мозгов», место, откуда я вырвался. Разве мы не к этому ведем?
– Вы считаете, что я имею к нему какое-то отношение? – Его лицо приняло скорбное выражение, как в День поминовения.
Раздался стук в дверь, и Морис принес Сойке листочек бумаги. Я попытался прочесть, но это было невозможно. Там было примерно пятьдесят отпечатанных слов. Морис вышел. Затем я проследовал за Сойкой в большую гостиную. Рядом с радиоприемником и телевизором стояло небольшое устройство, похожее на каретку пишущей машинки. Это был уничтожитель бумаги. Сойка заправил листок и нажал на кнопку. Листок исчез. Сойка сел.
– С вами плохо обращались в Вуд-Грине? – спросил он.
– Мне уже начало нравиться, – ответил я, – но просто было не по карману.
– Вы считаете это ужасным. – Это не был ни вопрос, ни утверждение.
– Я об этом не думаю. Мне платят за столкновение с вещами всякого рода. Полагаю, что некоторые из них ужасны.
– В Средние века, – продолжал Сойка, будто не слыша моих слов, – считали, что самая ужасная вещь – арбалет.
– Дело было не в оружии как таковом, а в том, что оно угрожало их системе.
– Совершенно верно, – согласился Сойка. – Поэтому пусть себе используют это ужасное оружие, но только против мусульман. Так?