Чтение онлайн

Печальная в нем есть тайна, сказал.

– А вот выбьют из тебя тайну палеными веничками, – угрюмо пообещал думный дьяк.

– Выбьют, – удрученно согласился Иван.

И прямо рассказал, как в октябре сидел в кабаке на Троицкой, и случайно услышал, как рядом два казака говорят о Сибири. Сразу вспомнил про неукротимого маиора Саплина. Говорил там все больше казачий десятник, ему, Ивану, запомнилось одно странное слово – пагаяро, он, Иван, даже не знает, что может означать такое слово. И еще о всяком другом говорил десятник. О море, например, большом.

– Погоди, – жадно насторожился Матвеев. – Какое, говоришь, слово произносил десятник?

– Пагаяро.

– Прямо вот так произносил?

– Истинный крест!

– Ну? – теперь думный дьяк слушал жадно, даже посунулся со скамьи в сторону Ивана.

Так вот и получилось, объяснил Иван, совсем огорчившись. Кто ж с первого взгляда разберет, что за люди сидят в кружале? Одно было видно сразу, что те казаки издалека. Ну, он и вспомнил о маиоре. Решил спросить, может, встречали где казаки неукротимого маиора Саплина? Я тихо обратился, с полным уважением, на всякий случай приврал Иван. А десятник и другой казак обиделись. Там в кружале оказался вор, ярыга, он срезал пуговички с десятничьего кафтана. А десятник ухо срезал с ярыги. Прямо вот так отхватил ухо ножом. Больше того, десятник так рассердился, что пошел махаться портретом государя. Вот он, Иван, и боится говорить о случившемся. А на казака крикнули государево слово.

– А ты как выпутался?

– Я плохо помню. Хозяин вступился, – совсем застыдился Иван. – Хозяин выставил меня из кружала, и бросил за мной мешок. – О подводе, на которой его, мертвецки пьяного, привезли ко вдове, и о военных песнях, которые он пел, лежа на телеге, Иван умолчал. – Так чужой мешок и остался при мне. И ничего не было в том мешке, кроме челобитной да чертежика.

– Где мешок?

– Спрятал, – признался Иван. – Шибко боялся, потому и спрятал.

– Говори, что было в мешке?

– Так я уже сказал. Челобитная да чертежик. Ни денег, ни барахла.

– Молчи, дурак! – противоречиво приказал думный дьяк. – Как выглядел казачий десятник? Была при нем сабелька?

– Не было сабельки при десятнике, – припомнил Иван. – Его бы с сабелькой не пустили в кружало. А в самом мешке тоже не было ничего. Только челобитная да чертежик.

– Слова челобитной помнишь? – тихо спросил Матвеев.

– Выучил наизусть! – обрадовался Иван. – «Следовал к островам мелкими судами, без мореходов, компасов, снастей и якорей… На ближних островах живут самовластные иноземцы, которые уговорам нашим не поверив, сразу вступили в спор… Милостью Господа Бога и счастьем Его Императорского Величества тех немирных иноземцев мы погромили, взяв за обиды платья шелковые, и дабинные, и кропивные, и всякое золото…»

– И золото?

– Ну да, и золото. Я ж говорю, – совсем обрадовался Иван. – «И полонили одного иноземца по имени Иттаная с далекого острова Итурты…»

– Итурта? Не слыхал о таком острове.

– Да и я раньше не слыхал, – простодушно ответил Иван.

И вспомнил дальше, наморщив лоб, положив для верности ладонь на щеку:

– «А какой через вышеозначенные острова путь лежит к городу Матмаю на Нифонской земле, и в какое время надо идти морем и на каких судах, и с какими запасами и оружием, и сколько для того понадобится воинских людей, о том готов самолично объявить в Якуцкой канцелярии или в Санкт-Петербурхе судьям Коллегии…»

Думный дьяк даже застонал, приложив ладони к вискам.

– «В прошлом 720 году, – наизусть продолжал Иван, – вышел из Камчатки в Якуцк, откуда сильно хотел проследовать в сибирский город Тобольск для благословения Преосвященным Архиереем построения на Камчатке новой пустыни…»

– Хватит, – прервал Матвеев. – Изложишь на бумаге. Все подробно изложишь до последней буквицы. – И жадно спросил: – Кто подписал челобитную?

– Не разобрал, – повинился Иван. – Богом клянусь, не разобрал. Имя совсем как у меня – Иван, а фамилия длинная, написана хитро, всякими завитушками. Вроде – Козырь… Но это не вся фамилия, это только ее начало…

– Козырь?!

Иван удивился волнению думного дьяка:

– Истинно так. Неужто знаком вам такой человек?

Думный дьяк покачал головой:

– Я, может, уже десяток лет охочусь на того Козыря…

– Да зачем?

– Может, и скажу… – неопределенно и странно, с некоторой даже угрозой в голосе пообещал Матвеев. – Может, и скажу. Теперь от тебя зависит… Если солгал, Иван, завидовать тебе не будет никто… Пойман ты Богом и царем Петром Алексичем, а еще собственной глупостью… И если солгал, если придумал хоть одно слово, если сам наобум изобрел чертежик, и ничем не подтвердишь свои слова, совсем плохо придется тебе…

– Да ни слова не придумал, – совсем уже робко ответил Иван. – Память у меня такая, что я все помню. Тот козак, он сам проведывал Апонское государство. Писал в своих бумагах, что лежит оно на морской губе, званием – Нифонское. И люди там зовутся – государственные городовые нифонцы. И царя у них не полагается видеть. И имена царей в той стране нечеловеческие. Коль назначен там выезд царя, все встречные падают наземь и не смеют смотреть на своего царя.

– Неужто добрался?… – негромко, как бы сам себя спросил Матвеев. – Неужто обошел всех?… – И задохнулся, ударив кулаком по скамье: – Было там имя?

– Так я ж говорю, что было… Совсем явственное – Иван… А дальше длинно, кудряво…

– При зоркости-то твоей, Иван, при постыдном твоем любопытстве, неужто полностью не разобрал имя?

– Не смог разобрать… Только самое начало – Козырь…

– А если под пыткой? Вспомнишь? – сказал, будто холоду напустил в комнату.

– Да как, дядя? – вскрикнул Иван. – Почему ж под пыткой? Я все рассказал! – И испугался, вспомнив казачьего десятника: – Это что же за опасный такой человек? Почему страшен?

– Да потому, что этого человека давно ждут плаха и виселица, – медленно произнес Матвеев. – Мне этот человек Волотьку должен.

И добавил глухо:

– Атласова.

– Гони!

Пока крепкое винцо плескалось в плоской дорожной баклаге, пока крепкое ржаное винцо обдавало желудок жаром и радужно махом согревало кровь, даже само постоянное и постепенное отдаление от Москвы радовало душу. А о Санкт-Петербурхе и вспоминать не хотелось. Дальше!… Как можно дальше!… Хотелось как можно дальше умчаться от низкого плоского Санкт-Петербурха, от страшного, серого! Схватывало льдом сердце при одной мысли о том, что кто-то мог потребовать возвращения в Парадиз, что кто-то мог вернуть в серый нечеловеческий город…