Чтение онлайн

Вот он глаз невидимый, неведомый! – понял, как в ледяную полынью провалился, Иван. А думный дьяк продолжил неторопливо:

– Сейчас не в укор говорю. Сейчас надеемся, что ты нам поможешь. Мы тут, Ванюша, голубчик, никак не можем сыскать одного человека. Вот знаем, что явился он в Санкт-Петербурх, а найти не можем. Ну, как пропал. А, может, и правда пропал… – думный дьяк неодобрительно почмокал губами. – Может, лучше бы ему и пропасть, кто знает, только мы должны в том убедиться… Потому и позвали тебя, Ванюша, голубчик, ведь ты мастак шляться по кабакам.

– Да что? Что надо-то? – вырвалось у Ивана.

Сам устыдился, так быстро вырвалось.

– А вот не встречал ли где в кабаках, в кружалах царских, в вертепах мерзких некоего казака в хороший рост, видного, и усы при нем, и может сабельку носить у пояса, и, может, шепелявит чуть-чуть?… А еще, – добавил думный дьяк, внимательно глядя прямо в глаза помертвевшему Ивану, – а еще, выпив, любит этот казак устраивать крупный шум…

– Да как же в кабаках без шума, дядя? Сами же говорили.

– А ты не торопись, – мягко укорил думный дьяк, как бы этим вдруг холодно отталкиваясь от Ивана. – Ты не торопись, отвечай только на вопрос, никаких лишних слов не произноси. И еще… Ты меня сейчас дядей, Ванюша, голубчик, не называй, а то что же получается? Тебя, может, сейчас потащат на виску, я, может, сейчас сам прикажу такое, а ты мне – дядя… Так что, не торопись, отвечай просто. Пусть каждый твой ответ будет правдив. Вот совсем правдив, как на духу. И каждое слово пусть будет ясным. – Думный дьяк посмотрел на угрюмого писца: – Вот и Макарию записывать будет проще.

Иван, похолодев, кивнул.

– Видел ты в кабаке такого казака? Собой видный. Скорее всего, в сентябре быть мог, может, в октябре. Имея дерзкий характер, мог прельстительные речи вести, рассказывать о далеких краях, упоминать разные имена.

Ивана как обожгло – дознались! Вот вышли на след тайной маппы! Уж кому не знать о ней, как не думному дьяку? Теперь нельзя, теперь точно нельзя лгать! И робко кивнул:

– Было.

– Ну? Какие такие имена поминал казак?

– Яков какой-то, с какого-то острова… Может, в Акияне… Еще говорил про какого-то шепелявого… Даже говорил, что, дескать, я похож на того шепелявого… А других не слышал…

– А не поминал искомый человек казачьего голову Волотьку Атласова? – думный дьяк значительно глянул на мрачного соседа, снявшего парик, и тот согласно кивнул.

– Казачьего голову не поминал… Если при мне, то ни разу не поминал… Говорил только про какого-то Якова… Будто был высажен какой-то Яков на далеком острову…

– А знаешь ли ты, Ванюша, голубчик, что когда-то на Камчатке воры зарезали государственного человека казачьего голову Волотьку Атласова?

– Знаю.

– Откуда знаешь? – грубо спросил человек, снявший парик.

– По делам Сибирского приказа.

– А знаешь ты, кто зарезал того государственного человека? – так же грубо спросил человек без парика.

– Воры, наверное.

Ивана вдруг осенила догадка.

Там, в глубине пытошной, осенила его догадка, что висит, наверное, на виске, на дыбе, в беспамятстве тот самый казак, который махался в кабаке портретом Усатого! С ужасом вдруг соединил в сознании чертежик, найденный в чужом мешке, и казака, висящего на дыбе.

– Ну, шепелявого вспоминали… – напомнил дрогнувшим голосом. – Говорили, что похож на какого-то шепелявого…

– Имя произносили?

– При мне нет, – от ужаса, от собственной слабости, от презрения к себе задохнулся.

– А еще про что говорили? – спросил грубый человек, утирая париком вспотевшее лицо.

– Больше об островах… О каких-то островах… Может, сами ходили туда, даже кого-то там оставили…

– Кто больше говорил?

– Да вроде казачий десятник.

– Этот? – вдруг страшно спросил человек без парика, поворачивая голову к дыбе.

– А разве сам не сказал?

– Воры, Ванюша, голубчик, сами ничего не говорят, – совсем уже нехорошо усмехнулся думный дьяк. – Палач на этого десятника десяток веников уже извел в пытке, все косточки ему повывернул, а он молчит. Дан, значит, такой дар ему. Дар безмолвия. – И спросил страшно: – Он?

– Кажется… – ужасаясь, всмотрелся Иван в полумрак. И уже увереннее произнес: – Он…

Ох, санкт-петербурхские прешпекты, московский Пожар, ох, злая Бабиновская дорога! Иван стал подмечать, что чем ближе к Сибири, тем печальней глядят на тебя встречные люди. Спрашивал: «Господин Чепесюк, сколько идти до Камня?»

Господин Чепесюк не отвечал.

Иван боялся его молчания.

Вот, думал, вся жизнь так и пройдет. Старик-шептун нагадал когда-то – дойдешь до края земли; будешь идти, идти, а где он, незнаемый край, если вдали опять и опять появляется что-то?

– Господин Чепесюк, почему на дороге каторжных столько?

Не ожидая ответа – какой ответ? – с тоской оглядывал каторжных. Представлял себя таким же – в кандалах и в колодках. Думал, это ж понятно: не найду путь в Апонию, сяду в колодки. Звон цепей вгонял в тоску. Не выдерживая, слал ближайшему каторжному калачик, как бы пытался умилостивить собственную будущую судьбу. А то и луковку посылал – как себе. Господин Чепесюк вдруг пронзительно оглядывался на Ивана.

– Люди же… – разводил руками Иван.(Чепесюк молчал, ничем не выдавая своего отношения.) – Людям же подаю…

Ждал хоть слова в ответ, хоть звука. Сорвись хоть слово, хоть звук с чугунных губ господина Чепесюка, кинулся бы обнять его, а может наоборот кинулся бы с ножом, но Чепесюк молчал. Иван смирялся, лез дрогнувшей рукой под полость, нашаривал дорожную флягу, думал со смиренной тоской – пойдут глухие места, где брать винцо? А господин Чепесюк молчал, и Ивану от его молчания губы схватывало холодом.

А то леший начнет дразнить.

Сперва напугает каким непонятным шумом, а потом долго смеется за деревьями и хлопает в заскорузлые ладони. От страху волосы не убираются под шапку. Спросишь ямщика: откуда здесь леший? – ямщик усмехнется, вот, мол, пришел с казаками из России.

В деревнях к поезду набегали местные. Кто предлагал елку мха – мох на палках продавался, кто свежего молока или калачи. Всяко бабы стояли. Одна не просила милостыню, а просто прижимала к груди двух дитятей, говорила негромко, проникновенно: «Погляди, барин, какие у меня дети – один полоумный, другой совсем никаких звуков не выговаривает». И смотрела невыносимо, всю душу изорвала, дура.