Чтение онлайн

– Так.
– Ткаченко выдержал паузу.
– Зачем оружие?

– Бить их буду.
– Бывших соратников Ухналь не называл ни бандитами, ни бандеровцами. Голос Ухналя сгустился, он сглотнул слюну.
– Я ж в хате Басецкого живу.

Тертерьян закурил, положил в пепельницу сгоревшую спичку, покряхтел, Ткаченко глянул на замолкшего Ухналя, на Ганну.

– В вашем желании, товарищ...

– Шамрай!
– подсказала Ганна.

– Товарищ Шамрай, - Ткаченко приблизился к Ухналю, - нет ничего противоестественного.
– Он решил пояснить свою мысль: - Понятно, что вы, человек... военный, привыкли к оружию, без оружия вам... как бы сказать... ну, скажем, просто неловко.
– Ухналь кивнул, напряженно слушая.
– А мы дали вам другое оружие.
– Ткаченко кивнул на его руки.
– Оружие мирной жизни... Мы освободили вас от того оружия. Зачем же нам возвращать вас в исходное положение?

Ухналь потупился. Эти слова жгли его. Нетрудно было догадаться: ему не доверяли. И, мягко объясняя причину этого недоверия, старались не обидеть его, поэтому впрямую не говорили.

– Понятно, товарищ Шамрай?

– Понятно... товарищ Ткаченко, - выдавил из себя Ухналь, вдруг почувствовав прилив тупого равнодушия. Ему казалось, что вслед за этими словами секретаря последуют не менее ласковые объяснения, почему все же решено упрятать его, Ухналя, за решетку: была, мол, проверка, то да се, недаром рядом Тертерьян, иначе для чего же прибыл сюда этот энкеведист.

– Що понятно?
– спросил Ткаченко, догадываясь о думках Ухналя.

– Понятно, що треба мени сдать гаечные ключи.

– Ах, вот оно что!
– Ткаченко весело рассмеялся.
– Нет, нет! Поезжайте в Буки! О вас самые хорошие рекомендации. Работайте! У вас хорошая подруга жизни...

Ткаченко растрогался и, чтобы не поддаться ненужным чувствам, нахмурился, голос его построжал:

– Все! Извините за беспокойство...
– Обернулся к Ганне, увидел слезинку, покатившуюся по смуглой щеке, сказал ей: - Подывились друг другу в очи! И то добре. До зустричи, Ганна!
– Подал руку Ухналю.
– То, що було, - ваше, а то, що буде, - наше! Згода?

Ухналь мучительно тряхнул зачесом, строго пообещал:

– Буде ваше, товарищ секретарь.

– Спасибо, - Ганна поясно поклонилась и, пропустив впереди себя мужа, не спеша пошла рядом с Забрудским.

Тот попросил их зайти к нему в кабинет. Ухналь наотрез отказался. Был он сосредоточен, внешне спокоен, хотя в душе все кипело, ему надо многое продумать, во многом разобраться. А больше всего мучил вопрос: задержат его или отпустят? Пока не верилось в счастливый исход. С другими людьми годами встречался Ухналь, другие у них были нравы, и именно те, звериные нравы казались ему нормальными. А здесь, столкнувшись с новыми, пока еще непонятными ему, "лесному человеку", отношениями, растерялся.

– Прошу ко мне, - повторил Забрудский, - подывитесь на мою райкомовскую кимнату...

– Ни, ни, дякую.
– Ухналь решительно отверг приглашение.
– Нам нема колы...

– Нема колы?
– переспросил Забрудский.
– Да, верно, Ганна хотела пройтись по магазинам с моей жинкой. Купить того, другого...

– Ни, - упрямо покачал головой Ухналь.
– Треба до дому, нема нам дила у городи... Ось оправдаемся в сели, тоди и прийдемо до вашого миста...

Решение его было твердо. Забрудский проводил и распорядился, чтобы их отвезли в Буки на попутной машине.

Тертерьян продолжал курить, выпуская дым через ноздри тонкого хрящеватого носа.

– Как ваше мнение?
– спросил его Ткаченко.

– Можно верить ему... сегодня.

– А завтра?

– Трудно предугадать, Павел Иванович. Мы сталкиваемся с разными людьми. Главное сейчас, что в нем пересилит. Все же, как ни верти, а он телохранитель Очерета... Душегуб... Вижу его таким...

– А мы должны видеть вместе с вами, дорогой Тертерьян, видеть в этом самом... Шамрае не только бывшего телохранителя куренного атамана. Он вышел из-под гипноза страха, и мы обязаны не перепугать таких, как он.

– Они в стальном кольце!
– воскликнул Тергерьян.
– Не сегодня-завтра будет дана команда.
– Он сжал кулак, сильно сжал, даже побелели косточки.
– Вот так их...

– Сжимать хорошо. А нужно еще разрывать духовное кольцо этого так называемого "движения". Насколько мне известно, товарищ Тертерьян, чекисты тем и славны, что они умели рвать нити лжи, которыми враг пытался опутывать наших людей...

Минутой позже появился Остапчук, а за ним и все те, кто покорно дожидался своей очереди в приемной.

– Ну, секретарь, что же ты, бандеровцев приймаешь, а свои хлопцы часами стулья просиживают!
– рокотал Остапчук, пребывавший в отличном настроении по случаю возвращения домой из долгой и опасной командировки по глубинкам.

Остапчук принес с собой запахи табака, сена и особые запахи, присущие лесным деревням: хвои, коры и древесного дыма.

– Ну что, не подстрелили тебя из-за куста?
– встречая Остапчука, подшучивал Ткаченко.
– Чайку не хотите ли?

Остапчук даже присел от смеха, и все остальные широко заулыбались, скинув свою мрачность.

– Чего ты регочешь, Остапчук?

– Я ж им казав, - Остапчук вновь захлебнулся от хохота, - як войдете, так Ткаченко вам сразу чайку.

– Ну что тут смешного?

– Як що? Тебя, знаешь, уже не Ткаченко кличуть, а Чаенко... И кто придумал? Твой Дудник, генерал. Ты его только чаем каждый раз и потчуешь...
– Остапчук снова залился смехом, отмахнулся, промокнул платком повлажневшие глаза. Успокоившись, он рассказал о впечатлениях от поездки по району.
– Упала с глаз селян пелена, упала... Раньше слухают, очи в землю, а зараз только и чуешь: обрыдли, мол, нам ваши клятвы, давайте боеприпасы... Ось як! И за курень Очерета очи нам выдирають... Що вы, така батькивщина, а крыс не передушите!

– Душить легче всего, - сказал Ткаченко.
– Нельзя всех. Не все крысы.

– Обманутые?
– зло спросил один из приехавших работников.
– Я ще пулю очеретовскую не повыковыривал...
– Он взялся за шею, подвигал пальцами твердый желвак под кожей.
– Доктора не берутся, кажуть, там артерия...

Помолчали. А потом продолжили разговор о деле. Ткаченко взял себе за правило - принимать всех посетителей вместе, если, конечно, не было каких-то сугубо индивидуальных вопросов. Обычно такой коллективный прием приносил большую пользу. Люди делились опытом в открытую, рассказывали интересное для всех, о чем-то спорили. Так и сегодня, говорили все о том, как лучше строить и налаживать жизнь... Народ в селах соскучился по труду, доброй работе, молодежь стремится на учебу, и, что самое небывалое, просят приехать лекторов, актеров, началась жадная подписка на газеты.

Ткаченко стоял у окошка, вслушиваясь в равномерный гул главной улицы: скрип телег и мерзлый перестук колес, гудки машин, недалекий пересвист мальчишек, идущих из школы домой. Улица изменилась к зиме, словно расширилась: яворы отряхнули шумливую одежду листвы; прикочевали к городскому теплу воробьи, усыпавшие гирляндами щупленьких комочков ежистые, растопыренные прутья ветвей; весело играли под солнцем вертуны; стекала слеза растопленного инея по черепице.

– Чайку не хотите ли, хлопцы?
– спросил было Ткаченко и тут же замахал руками, чтобы потушить грянувший хохот.
– Чи с ума посходили? Чего ты заливаешься, Остапчук?