Чтение онлайн

Бутылка была пуста, сало съедено до последней шкурки. Самогон возымел обратное действие, на Стецка снизошла слезливая чувствительность: удачное возвращение пограничника из куреня бандеровцев сохраняло жизнь ему. Стецку, его семье. Нет, Яном Гусом ему не стать! Христом тоже. Пусть других приколачивают к крестам на Голгофе коваными гвоздями, других сжигают на кострах. Пусть сам верховный старикашка превращается в нельму и плывет к истокам северных рек, чтобы выметать икру и умереть. У него вызревают "мальки", они есть, они нуждаются в его возвращении, так по крайней мере казалось Стецку, размягченному спиртным.

"Может, еще раз пасть на колени?
– бродило у него в уме.
– Только этот загадочный человек, представитель советского плебса, не чувствует отравляющей прелести коленопреклонений. Поживет - поймет!" Стецко расслабленно поднялся с койки, блаженно улыбнулся, руки по швам, спина полусогнута.

– Тильки щоб не раскрыв вас Очерет, - бормотал он на прощание, знищит семью. Тильки щоб не раскрыв обмана.

– Що вы с ним так довго размовляли, товарищ лейтенант?
– удивленно спросил Сушняк, когда Кутай вышел в коридор.
– От подъема до обеда. Такого типа - в трибунал да к стенке...

– К стенке? Ну и какая польза? Идем-ка к Муравьеву.

Майор Муравьев наслаждался чаем. На столе стоял термос.

– Садитесь, Георгий Павлович, - сказал он, увидев Кутая.
– Что-то долгонько исповедовали Пискуна.

– Надо, товарищ майор. Один просчет - и поминай как звали...

Муравьев пожевал губами.

– Страховку дадим надежную. В беде не оставим.

– Не наделать бы хуже.

– Что вы имеете в виду?

– Подтянем народ, вспугнем Очерета или насторожим.

– Постараемся тонко сыграть.
– Муравьев предложил чаю. Кутай отказался.
– Расскажите, какой удой?

Лейтенант изложил суть беседы.

– Стецко беспокоился не о вашей шкуре, - заметил Муравьев.
– Хочет сохранить и себя для потомства и потомство для себя. Вначале врал, теперь, вероятно, говорит на девяносто процентов правду. Да и нет смысла ему дурака валять. В напарники старшину Сушняка возьмете?

– Да, товарищ майор.

– Твердо остановились на нем?

– Проверенный.

– Как у него с реакцией?

– Реагирует быстро, собран, бесстрашен, к тому же украинец, товарищ майор. Я уже говорил товарищу подполковнику, что Денисов тоже соответствовал бы, но приметен: его портрет какой-то корреспондент тиснул в газете. Да и язык знает плохо - волгожанин.

– Волжанин, - поправил Муравьев и вернулся к мысли, беспокоившей его в последнее время.
– Если бы нам обратать Очерета...
– Он улыбнулся. Надо рубить верхушку. А то главари сами прячутся, а на убой посылают рядовых. Схватим атамана, люди облегченно вздохнут к нас похвалят. Георгий Павлович, вам уже говорили о Басецком?

– Да, тревога подняла и меня.

– Секретарь райкома в Буках. Звонил оттуда.

И Муравьев изложил свою неизменную позицию: наряду с административным воздействием бросать в бой слово. Дзержинский беспощадно карал неисправимых врагов, а скольких заблудившихся он вернул на верную дорогу именно словом! Не случайно с его именем связана ликвидация детской беспризорности - самое гуманное из всех дел на земле. Забирая с улиц, вытаскивая из-под асфальтовых котлов, снимая с вагонных буферов оборванную, озлобленную детвору, он очищал термостаты, выращивающие преступников.

Кутай понимал всемогущую силу слова. Не рассказы ли приехавшего на побывку двоюродного брата-пограничника увлекли и его? Сирота, приемыш в многодетной семье дяди Макара, после рассказов пограничника писал наркому внутренних дел: "Пошлите меня на границу". И следом: "Москва, Кремль, Ворошилову" - то же. Из седьмого класса писал, скрывая свой возраст.

И вскоре телеграмма: "Прибыть в горотдел НКВД Синельниково". "Шо ж ты наробыв, Юрко?
– строго допрашивал мальчишку дядя Макар.
– Казав тоби - не лазь по огородам".

Тетка провожала, кричала в голос, сунула в торбу сала, пять яиц-крашенок, две цибулины: "О, Юрко, пожалел бы нас. Мы ще з жнывамы не впоралысь"*.

_______________

* Управились (укр.).

И Юрко, перебросив торбину через плечо, отправился по железной дороге в Синельниково.

В штанах из "чертовой кожи", в ситцевой рубахе, подхваченной узеньким пояском с махрами, в кепчонке с пуговкой на макушке, в расхожей жакетке вот он, Юрко Кутай, в начале своего жизненного пути.

Что-то говорит Муравьев, развивая мысль о пагубности национализма...

Приятно отдыхать в глубоком кресле и предаваться воспоминаниям. Подлокотники почти под мышками, мягко и дремотно...

"Сколько отсюда до НКВД?" - спросил он на станции Синельниково дежурного транспортной милиции.

Милиционер по привычке прощупал глазами мальчонку, не нашел в ном ничего подозрительного и нехотя махнул рукой за решетчатый станционный заборчик.

"Примерно километра два, если пеши, а на транспорте ближе покажется".

Пришел к горотделу НКВД. Сел в скверике, что напротив здания, подкрепился салом и луком, приободрился.

У входа предъявил телеграмму, пропустили, пригласили на второй этаж. Посидел возле обитой клеенкой двери.

Вежливо пригласили в кабинет с большими, светлыми окнами. Человек с двумя шпалами в петлицах расспросил все подробно об отце, дядьке, о письме наркому. Кутай отвечал с замиранием сердца: "Я хоть и пацаненок еще, а к отпору врагам готовый". Начальник улыбнулся, сказал: "Кончите десять классов, и вас обязательно примут в войска НКВД. Надо учиться, чтобы стать полноценным бойцом". Попрощался за руку, встал из-за стола и проводил теплым взглядом.

Вернулся в свою "Червону зирку" - сколько разговоров! Потом и на письмо Ворошилову пришел ответ. Удивлялись селяне: ось яка Радянська влада!

Много пришлось пережить, пока не сказали о нем - полноценный боец.

– Вы задремали, товарищ лейтенант?

Кутай, очнувшись от воспоминаний, улыбнулся.

– Нет, нет, товарищ майор.

– О чем размечтались?

– О том, как сделаться полноценным бойцом.

– Не напрашивайтесь на комплименты. Я скуп на них... Нам сообща надо локализовать Очерета, и как можно быстрее. Иначе трагедийных "чепе", вроде того, что случилось в Буках, не оберемся.