Чтение онлайн

Все последние дни он находился в состоянии нервного возбуждения. Его огорчала холодность Дюймовочки, не спешившей отвечать на его письма. Он сердился на нее, сердился на самого себя. Еще совсем недавно был свободным «меном». Человеком «системы», смело бросавшим вызов всем — матери и отцу, школе, комсомольским отрядам, милиции. А здесь, на полигоне, как-то незаметно для себя превратился в кроткого агнца, хуже того — денщика, прихлебателя.

Ему хотелось доказать — и Лере, и себе самому, всему миру, что он остался таким, каким был прежде, гордым и несгибаемым. Как это сделать? Озарение постигло Дика во время недавнего разговора с генералом Лихо. Наша страна — за мир, это ясно, сокращается армия, уничтожаются ракеты. Но почему в этом никак не участвует он, Дик? Потому что он простой солдат? А солдат что, не человек? Вот он возьмет и вывесит свой личный лозунг. Что-нибудь такое: «Мы, солдаты, за мир и разоружение. Хотим домой!» Хорошо бы приладить его на какое-нибудь видное место — лучше всего было бы на готовую к запуску ракету или на ферму стартовой башни. Чтобы лозунг увидело побольше людей. Он отдавал себе отчет: сделать это будет трудно, ну да ладно, что-нибудь придумает. Пусть ему влетит за такую самодеятельность, зато будет что рассказать Дюймовочке и людям «системы», когда он, отслужив срок, вернется к своим.

В политотделе, где его знали как водителя генерала, Дику удалось раздобыть белой бумаги, ножницы, клей. В укромном месте он вырезал буквы, из которого сложится будущий лозунг. В последнюю минуту решил его укоротить. Слова «хотим домой» добавлять не будет, а то его могут обвинить в подстрекательстве к дезертирству.

Теперь оставалось раздобыть красное полотно. Сделать это оказалось нетрудно. Над входом в местную школу-десятилетку висел транспарант: «Учиться только на отлично!» Поздно вечером он аккуратно снял его. Перевернув красное полотнище, на обороте наклеил свой текст.

…В день запуска ракеты с метеорологическим спутником его послали на стартовую площадку отвезти бобину с кабелем. Погрузив ее в кузов, Дик отправился в путь. День был прохладный, но ясный, белые облака напоминали округлые буквы, наклеенные на голубую ткань неба. Настроение у Дика было приподнятым. Он думал о том, что вскоре вернется в Москву, встретится с Лерой. Может, она к тому времени успеет соскучиться по нему и встретит с радостью… А что дальше? На это у него фантазии не хватило. Пожениться, наплодить детей, жить на скромную зарплату, едва сводя концы с концами, питаться готовыми котлетами? Ну уж нет!

Он отогнал неприятные мысли, заставил себя думать только о хорошем. Может, им с Лерой удастся организовать ВИА? Лера неплохо поет. У нее низкий приятный голос. Дик будет играть на гитаре — блестяще-черной, в серебряных блестках, он видел такую в руках одного хиппаря. Они объездят с Лерой всю страну. Не жизнь, а сплошной праздник. Он усмехнулся, сам не веря себе…

Дорогу до объекта проделал быстро. Сдал груз. Потом немного отъехал и остановился. Высунулся из окошка кабины, приглядывая хорошее место для своего лозунга. Серебристая ракета красиво блестела под лучами солнца. Вокруг нее мельтешили десятки людей. Стало ясно: ни к ракете, ни к ферме не подобраться, слишком много народу, слишком строгий контроль. А что, если заехать с другой стороны — со стороны леса?

Он достал лозунг и укрепил его на борту машины. Если удастся найти для лозунга другое, более удачное место, перевесит.

Снова сел за руль, стал огибать стартовую площадку. Его не остановили, видимо, считали, что он выполняет какой-то необходимый маневр по распоряжению начальства.

Дику удалось приблизиться к ракете. Он успел проехать еще несколько метров, но вдруг нажал на тормоз так резко, что едва не стукнулся лбом о стекло. Прямо перед ним в траве змеился толстый трубопровод. Из него, пульсируя, била струя жидкости. У Дика мгновенно вспотели лоб, шея, руки.

Утечка горючего? Он попытался вспомнить, что говорили на занятиях о ракетном топливе. В голове всплывали отдельные фразы: «Стоит примешать к жидкому кислороду примеси, как он становится взрывоопасен» или «С аммиаком нужно обращаться осторожно: он ядовит», «Есть горючее, которое при соприкосновении с окислителями воспламеняется…». Он не знал, какое именно горючее бежит по трубопроводу и со свистом вырывается из образовавшегося отверстия, но ясно было: назревает катастрофа.

Дик дал задний ход, отогнал автомашину от опасного места. Выскочил из кабины, огляделся. Люди были далеко. Ему показалось, что высота клубящегося дымком фонтана растет прямо на глазах. Он залез в кузов, схватил кусок брезента и бросился к трубопроводу. Упал на поврежденное место, пытаясь силой своего легкого тела побороть силу давления, под которым бежало к ракете горючее. Силы были неравны. Резкий неприятный запах ударил в нос. Закружилась голова.

— Помогите! Помогите! — что есть сил закричал он, стараясь привлечь внимание стоящих поодаль людей в военной форме. Помахал в воздухе брезентом, который тоже распространял едкий запах. После чего снова упал на трубопровод, стараясь хотя бы на время удержать в нем кипящую струю. Краем глаза увидел: к нему бежали люди.

Он потерял сознание. Через несколько минут к месту происшествия с громко звучащей сиреной примчалась «Скорая». Кто-то из военных, ликвидировавших аварию, сбросил с лица маску противогаза и спросил:

— А что это за странный плакат на Камазе: «Мы, солдаты, за мир и разоружение!»

Ему ответил другой:

— Я узнал этого парня. Это шофер генерала Лихо. Значит, лозунг наверняка согласован с политотделом.

— Ясно, — ответил первый.

Все последние дни заместитель генерального конструктора фирмы «Южная» Николай Гринько был страшно занят. Работы по замене «слабого» узла шли полным ходом. Гринько то и дело связывался с фирмой, один раз говорил с генеральным — телефонный аппарат был установлен у того в больничной палате.

Гринько ожидал чего угодно: разноса, язвительных фраз, но старик оказался на высоте. Выслушал рассказ своего молодого заместителя спокойно, только вставил: «А вы присмотритесь к этому местному гению, может, он нам пригодится?» Генеральный всегда умел подниматься над событием, моментом, точка обзора у него была высокая, и видел он дальше, чем многие другие. Вот этому у него не мешало поучиться.

В конце разговора генеральный сказал: «Может, мне приехать? Я уже почти в порядке». Но настаивать на своем предложении не стал. «Ну ладно, сами доводите. Верю, что справитесь».

У Гринько отлегло от сердца. Приезд генерального в этих обстоятельствах был бы для него катастрофой. Что бы говорили о Гринько? Приехал, напортачил, пришлось генеральному вставать с больничной койки, выручать. Конечно, старик это понимает. Но не хочет вредить Гринько, доверяет ему.

«А что ж ты не спрашиваешь меня о Нине?» — задал генеральный неожиданный вопрос.

Гринько оторопел. Молчал дольше, чем требовало приличие.

Старик сказал: «Ну-ну. Понимаю. Нинка рвется, а ты не хочешь ее приезда. Все понимаю. Сделаю так, чтобы она не приезжала. Все».

Гринько положил трубку, расстегнул верхнюю пуговичку рубашки. Душно. Подошел к окну, распахнул створки. Холодный, чистый воздух ворвался, заполнил легкие — хорошо.

Мысли его обратились к Раисе. Что скрывать, разговор с генерал-лейтенантом Волковым, рассказавшим ему о вольном или невольном (генерал подчеркивал — «невольном») участии Раисы в каких-то грязных делах, потряс его. Несколько дней он не мог даже смотреть на нее, разговаривать с нею. Ссылался на занятость. При случайных встречах (в дни дежурства Сметаниной он по нескольку раз проходил в вестибюле гостиницы мимо стойки, у которой она сидела) раскланивался, натянуто улыбался, со страхом ожидая как бы ненароком брошенного вопроса: «А что с твоим запуском? Отложили? Надолго?» Но Раиса молчала, только растерянно улыбалась.