Чтение онлайн

Дорогие вы мои!

Как же я рада, что Петрович жив и что все вы в порядке и возвращаетесь домой! Я вылетаю из Вевельсбурга завтра утром, потому что тоже все сделала – письма Эдварда расшифрованы полностью. Нет смысла передавать вам их все детально. Как я и ожидала, хватит моего резюме этих посланий. Однако сначала сообщу то, что, возможно, заставит вас еще ненадолго задержаться в Индии. Сядьте, чтобы не упасть от этой новости. С августа 1943 года по апрель 1945 года все послания от Эдварда приходили – барабанная дробь! – с южной части Гималайский гор!!! За те месяцы, что гессенский профессор-гидролог провел в тех местах, где сейчас находитесь вы, ему удалось сделать анализ воды из нескольких десятков предгорных и горных водоемов. До декабря ничего интересного, как и в прежних посланиях Эдварда, что приходили в Вевельсбург из Гессена. А вот дальше несколько восторженных писем, из которых ясно, что Эдвард нашел то, что искал. Со всей ответственностью заявляю, что первая проба воды, соответствующей предмету поиска хоть в какой-то степени, была взята Эдвардом из озера Прошлого; на это указывает полное описание им того, в каком виде увидел он офицеров группы «Афанасий Никитин» на берегу этого водоема – те самые три статуи. Далее, если строго следовать хронологии посланий Эдварда, им было обнаружено Мертвое озеро. В письме от 7 января 1945 года Эдвард дает подробное описание характеристик и свойств такой воды, которая тождественна вашим наблюдениям над водами как раз Мертвого озера. Однако Эдвард не спешит переправлять эту воду в Третий рейх. Из последующих писем становится понятно, что Вевельсбург требует немедленной передачи проб в Германию, Эдвард же всеми правдами и неправдами уходит от того, чтобы передавать воду из Мертвого озера своему эсэсовскому начальству. Я поняла, друзья, что наш Эдвард либо понял пагубность задач Аненербе относительно обнаруженной им воды, либо осознал, что крах нацистов не за горами. Но как бы там ни было, а Эдвард ни одной капельки из той воды никуда не отправил. В последнем же его сообщении – от 20 апреля 1945 года – Эдвард поздравил фюрера с днем рождения, после чего только указал, что обнаружил еще один вид воды, который в будущем перевернет представления человечества, сделает жизнь человека на земле лучше. В финале этого сообщения Эдвард сжег, что называется, все мосты, потому что написал буквально так – я цитирую: «…ни один грамм от этой воды никогда не поступит на службу фашистам; миссия моя теперь – сберечь эту воду от посягательств людей злонамеренных, к каковым отношу всех вас. Прощайте!» Конечно, сразу понятно, что Эдвард обнаружил живую воду – ту самую, что вы нашли в Живом источнике и которая помогла вернуть Петровича – ура! – к жизни. Уверена, друзья, что на обратном пути вы узнаете еще что-то такое интересное… Сгораю от любопытства… Счастливого вам пути, мои родные! До встречи на берегах Невы!

Всегда ваша

Настя Ветрова.

– До наступления темноты, – сказал Белоусов, – нам надо успеть спуститься к тому месту, где сегодня утром мы оставили Ахвану. Там уже и решим, что делать дальше.

Ахвана и его новая миссия

Быстро собравшись, мы двинулись в путь. Спуск был легкий, даже, я бы сказал, веселый, потому что настроение у нас всех было жизнерадостное. Так все хорошо получалось! Ахвану мы застали там же, где и оставили. Но нам предстояло удивиться. Мы покинули брахмана, крепко-накрепко связав веревками, теперь же наш бывший проводник сидел возле потухшего костра, не обремененный путами. Ему удалось каким-то образом освободиться, но почему-то, став свободным, Ахвана совершенно не стремился бежать.

Мы вчетвером обступили брахмана, а тот только улыбнулся. Однако потом сказал:

– Я ждал вас, господа, поскольку получил послание от Великого Учителя, который лично пожелал видеть вас.

Нас обуревали противоречивые чувства: еще недавно Ахвана был нашим противником, с его легкой руки мы подвергались опасностям, едва не погибли. Да чего только стоили одни только пытки, которые брахман устроил Мессингу! С другой стороны, сейчас было ясно, что отношение Ахваны к нам изменилось в лучшую сторону. Но почему? Кажется, здесь сыграло роль влияние того самого Великого Учителя, о котором говорил Ахвана. Признаюсь, что поверить в добрые намерения брахмана меня заставлял еще и спортивный интерес, банальное любопытство, которое так свойственно человеческой природе. Пока я размышлял о брахмане, слово взял Белоусов:

– Скажите, Ахвана, в данный момент честны ли вы перед нами? Признайтесь нам, не готовите ли вы опять что-то страшное по отношению к нам? Давайте хотя бы сейчас станем искренни по отношению друг к другу.

– Александр Федорович, – спокойно произнес Ахвана, – согласитесь, что, распутав веревки, я бы мог просто убежать, мог бы устроить на вас засаду. Но ни того, ни другого я не сделал, а сидел здесь и дожидался вас. Это ли не аргумент в пользу моей искренности? Миссия моя строго подчинена указаниям Великого Учителя. Он велел дождаться вас и привести к тому месту, где вы с ним сможете встретиться. Половина указания мною исполнена – я вас дождался. Теперь дело за вами. Согласитесь ли вы последовать за мной туда, где вас ждет Великий Учитель?

– А что если не согласимся, а? – спросил Петрович немного агрессивно.

Думаю, Петровичу было чисто по-человечески обидно, что самую интересную часть нашего путешествия, в которой, собственно, и обреталась искомая живая вода, он провалялся мертвым. Виноват, конечно, был индус в красной чалме, но где гарантия того, что он не действовал заодно с нашим проводником и с его Великим Учителем? Может, это они подослали красную чалму.

Ахавана ответил:

– Если вы откажетесь, я пойду своей дорогой, а вы своей. Если, конечно, вы не захотите, чтобы я сопровождал вас вниз. Впрочем, вы теперь и сами знаете дорогу.

Мы были обезоружены: Ахвана явно был настроен более миролюбиво, чем прежде. Нам предоставлялась свобода выбора. Когда это случается, то лучше всего положиться на Мессинга. Видимо, так же подумали и Белоусов с Петровичем, потому что в тот же миг мы все трое, не сговариваясь, посмотрели на Мишеля. Чего сейчас хотелось меньше всего, так это мхатовской паузы. Видимо, это мое желание разделял и Петрович, потому что именно он сказал:

– Мишель, решение – быстрое и оперативное, но вместе с тем мудрое – за вами. Посылаем проводника подальше или идем с ним к Великому…

Слыханное ли дело, но Мессинг не дал зятю договорить:

– Мы идем с индусом. Ахвана, ведите нас туда, куда вам поручено.

«Зона трудного дыхания» оказалась нетрудной

Ахвана улыбнулся и кивнул. После этого мы стали спускаться вниз по уже знакомой нам дороге, ведущей к буддистскому монастырю. Пока мы спускались, я не мог не обратить внимания на один факт: проходили мы уже знакомыми местами, где – я прекрасно помнил это – было очень тяжело дышать. Теперь же никто из нас не испытывал никаких трудностей с дыханием. Я спросил о причинах этого у Ахваны, и тот ответил мне:

– В этих местах воздух почти всегда труден для дыхания. Однако случаются часы, а иногда и дни, когда вдруг даже здесь воздух становится самым обычным. Для нас это знак того, что что-то важное должно случиться.

– А это важное: оно хорошее или плохое? – спросил Петрович.

Ахвана задумался, а потом изрек:

– Вообще-то понятия хорошего и плохого не очень подходят к тому, о чем мы говорим. Наше сознание, основанное на законах здешних мест, которые были сформулированы нашими далекими предками, не знает этой оппозиции: хорошее – плохое. Ментально мы постигли эти понятия только после экспансии европейской культуры в Азию; но они не стали определяющими. Проще говоря, мы знаем о них, но в них не верим. В здешних местах более актуальны оппозиции иного рода – так сложилось в веках, так будет и впредь.

– Какие же это оппозиции, коллега? – заинтересовался Мессинг.

Мне показалось примечательным, что Мишель назвал брахмана коллегой. Долгий опыт общения с другом показал мне, что далеко не всякий удостоивается от Мессинга такого обращения. Видимо, интуиция Мишеля, никогда не дающая сбоев, разрешила-таки окончательно довериться нашему проводнику.

Ахвана отвечал:

– Мы живем в мире противоположностей, но эти противоположности лишены оценочных характеристик. Это, например, небо и земля, право и лево, верх и низ, свет и тьма, день и ночь, лето и зима…

– Но простите, – высказался я, – разве нельзя утверждать, что одни части этих дихотомий со всей очевидностью маркированы знаком «плюс», а другие – знаком «минус»? Неужели не согласитесь вы с тем, что небо, верх, право, свет, день, лето отмечены недвусмысленной позитивной семантикой, тогда как земля, лево, низ, зима, тьма, ночь несут в себе сугубо негативные значения?

– Это вы так считаете, – отвечал Ахвана, – поскольку ваше воспитание и образование носит абсолютно европейский характер. Мы же, поймите, воспитаны иначе. Для нас оппозиции существуют, но любая из их частей для нас просто данность: она есть и оценивать ее мы не вправе да и не можем, потому что даже европейцы признают, что бывают случаи: когда, скажем, ночь или низ вдруг оказываются положительно нагружены, а их антагонисты получали тем же путем отрицательные значения. В мире, господа, все относительно…

– Я, кажется, понимаю вас, Ахвана, – заметил Мессинг. – Архаическому сознанию… Простите, не хочу обидеть вас словом «архаический»… Так вот, архаическому сознанию, зиждущемуся на принципе тотального тождества, совершенно чужда оценка не только дихотомических и трихотомических построений, но и оценочность как таковая. Однако дело в том, что у разных народов существуют разные мнения относительно центральной оппозиции в картине мира. Не соблаговолите ли вы, коллега, дать мне ответ на вопрос: какова центральная оппозиция в вашей картине мира? Простите меня великодушно, что я уже, кажется, знаю ответ.

Ахвана ответил не задумываясь:

– Это оппозиция Космоса и Хаоса.

Кто такие «нормальные люди»?

Мишель аж подпрыгнул от радости, когда услышал слова проводника. Я понял, чему так радовался мой друг: тому, что все его ипсилоны, большая их часть, по крайней мере, если не базировалась на данной оппозиции, то уж точно соотносилась с ней. Но тут возмутился Петрович:

– Да любой нормальный человек знает твердо, что Космос это хорошо, а Хаос – плохо.

– Простите, Петрович, – Ахвана был спокоен, – у меня по вашей реплике сразу два вопроса: во-первых, что вы понимаете под словосочетанием «нормальный человек»; во-вторых, дайте ваши определения ключевых категорий Космоса и Хаоса. Ведь наука учит нас, что для продуктивного спора надо сначала разобраться в терминах – ученые должны говорить на одном научном языке хотя бы в пределах одного диалога.

В душе я радовался за Ахвану, который своими речами был очень похож на Мессинга. Видел я и то, что Мишель все больше проникается доверием к брахману. Петрович же, хоть и был несколько рассержен, все же счел возможным ответить:

– Нормальный человек – это такой человек, как я, как Блаво, как Белоусов.

– А я? – наигранно, но в то же время искренне обиделся Мессинг.

– Если я нормальный, – возмутился Белоусов, – то умереть должен был лет пятьдесят тому назад.

Здесь я не мог не взять слово:

– Александр Федорович, вы – нормальный. Чело– век должен жить столько, сколько живете вы, и еще дольше, в разы дольше. Ненормально то, что век человека, имеющего все возможности, имеющего мощнейший потенциал сугубо биологического свойства, столь короток, как сейчас. Возвращаясь, однако, к понятию нормы, я бы поостерегся вообще обращаться к данному понятию, ибо степень нормальности не может быть принята однозначно раз и навсегда. Спектр ее чрезвычайно широк. И даже Петрович признал это, когда назвал носителями нормы столь разных людей, как он сам, Александр Федорович и ваш покорный слуга. Мне даже кажется, что не стоит возвращаться к вопросу о «нормальном человеке» – не столько потому, что у каждого свои представления о норме – это очевидно, – сколько потому, что данное словосочетание не является термином, а значит, уточнять его в научном споре, каковой мы ведем сейчас, некорректно. Другое дело – безусловно терминологически отмеченные категории Космоса и Хаоса. Вот тут я тоже жду от Петровича ответа.

– Ну, – начал Петрович, – Космос, по моему мнению, это порядок. Так? Стало быть, Хаос – беспорядок. Потому я и говорю вам, что порядок хорошо, а беспорядок плохо.

Возражать зятю решил Мессинг – да и кто лучше мог рассказать о Космосе и Хаосе:

– Дорогой Петрович, думаю, что пока вы это говорили, то сами убедились, сколь далека от истины ваша строгая маркировка Космоса как позитивного начала, а Хаоса – как негативного. Даже, подчеркну, в тривиальных, если не сказать банальных значениях порядка и беспорядка. Порядок как при Сталине – это хорошо?

Мы промолчали, ибо ответ был очевиден. Только Петрович позволил себе ответить тестю вопросом на вопрос:

– А беспорядок как при Ельцине – хорошо?

– Так я к тому и веду, – продолжал разговор Мессинг, – что и Хаос, если его уж маркировать плюсом или минусом, получит оценку в зависимости от ситуации, от эпохи, наконец, от личности того, кто будет оценивать.

– А, так значит, оценка все же есть? – Петрович нащупал-таки слабое место в построениях своего тестя, чему был очень рад.

Хаос и Космос – извечная антиномия

Я подумал, что даже такому мощному уму, как Мессинг, очень сложно покинуть прокрустово ложе европейского образования, согласно которому все принято оценивать, и встать на точку зрения носителя мифологического сознания, лишенного способности к оценке. На этой стадии спора мне вдруг захотелось вернуть наш разговор к изначальной проблеме, задав простой вопрос брахману:

– Ахвана, то важное, что должно случиться, сегодня, оно ближе к силам Космоса или силам Хаоса?

Мне казалось, что этим вопросом я смогу примирить спорящих, ведь ответ Ахваны любой желающий, включая и меня, сможет перевести в оценочную шкалу. Скажет Ахвана, что Космос, а мы подумаем: «Хорошо». Если же скажет, что Хаос, то мы решим: «Плохо». Однако ответ нашего проводника не был столь однозначным, как, возможно, нам того хотелось бы:

– Я не могу точно сказать, но все приметы нынче направлены на то, что именно сегодня, вероятно, произойдет конфронтация Космоса и Хаоса.

– И кто победит? – с любопытством спросил Петрович.

Ахвана улыбнулся и ответил уклончиво:

– Неважно, кто победит. Скорее всего, никто не одержит победы. Однако, как водится, такого рода случаи столкновений в пределах дихотомий приводят не к превалированию той или иной составляющей как итогу, а к воцарению гармонии.

– Вот и получается, что победит Космос, – не унимался Петрович, словно забыв знаменитую формулу Киплинга о том, что Запад есть Запад, а Восток есть Восток.

Ахвана совсем не желал спорить, но посчитал нужным ответить Петровичу:

– Воцарение гармонии не означает победу, но означает компромисс.

Тогда я подумал, что природа компромисса – явления, так часто нами осуждаемого, – не так и плоха. Согласитесь, порою именно компромисс позволяет примирить непримиримые крайности. Все войны в мире – результат того, что стороны не желали идти на компромисс, а упорствовали в истинности только своей точки зрения и ложности точки зрения противника. А если бы компромиссы случались, то, возможно, и конфликтов было бы меньше. Однако, судя по всему, человек устроен так, что ему противна сама суть компромисса; он рожден для того, чтобы доказать миру свое превосходство, продемонстрировать силу и мощь. И нет человеку дела до того, что и всякий другой верит в свою исключительность. Каждый хочет показать себя, но видеть других при этом не желает. Ну а если бы человек признавал не только себя, но и другого? Впрочем, история не знает сослагательного наклонения, а потому мысли мои, если и способны принести пользу, то, может быть, только в будущем. Лишь грядущее может стать лучше, прошлое уже не улучшить.

Встреча с Великим Учителем

В таких мыслях пребывал я некоторое время, пока не услышал голос ушедшего вперед Белоусова:

– А вот, друзья мои, и монастырь показался!

Действительно, сквозь кроны деревьев и лапы кустарников уже можно было различить оранжевые крыши пагод той обители, где Александру Федоровичу удалось стащить фляжку с фашистской птицей. Мы остановились, любуясь открывающимся видом.

– Здесь, – нарушил молчание Ахвана, – вас ждет Великий Учитель.

Признаться, меня при этой вести охватил душевный трепет: «Что ждет нас? К чему приведет эта встреча? Наконец, какое отношение наша встреча имеет к тому столкновению сил Космоса и Хаоса, о котором говорил брахман?»

Мы стали спускаться к монастырю и еще издали заметили человека, поджидавшего нас возле ворот.

– Великий Учитель, – шепнул Ахвана.

Когда мы приблизились, то увидели седого высокого старика, одетого, несмотря на довольно теплую погоду, в длиннополый черный плащ. Руки старик держал в карманах, головного убора на нем не было, а потому в солнечном свете его лицо было хорошо видно. Старик совершенно не был похож ни на буддистов из монастыря, ни на брахманов и йогов, встречавшихся нам в изобилии по пути из Дели и на горных тропах, – это было лицо европейца! Так значит, Великий Учитель – белый человек с севера? Что ж, неплохо для начала. Может, разговор и получится? В конце концов, это он хотел нас видеть, а не мы его…

Когда мы подошли, седой человек улыбнулся и поздоровался за руку с каждым. Только после этого старик на прекрасном русском языке сказал:

– Понимаю ваше удивление, господа. Да, Ахвана правильно сказал вам, что я хочу вас видеть и что в здешних местах меня именуют Великий Учитель. Однако вам нет необходимости называть меня так. Мое имя Эдвард.

Великий Учитель наслаждался произведенным эффектом. Белоусов, Петрович, Мессинг и я – все мы стояли, раскрыв рты от не поддающегося описанию удивления. Так и подмывало спросить: «Тот самый?», но что-то сдерживало меня от этого вопроса, пока Александр Федорович не спросил:

– Тот самый?

– Да, тот самый, – ответил Эдвард и солнечно улыбнулся. – Я знаю, что вы вели активную переписку с Вевельсбургом: оттуда близкие мне люди сообщили, что ваш человек трудится в архиве Аненербе. Из этого я сделал вывод, что вам уже знакомы мои донесения из Гессена 1943 года. Не так ли?

– Знакомы, – ответил за всех нас Мессинг.

– Я, признаюсь, не сразу понял, каковы ваши цели и кто вы. Поначалу решил, что вы какие-то проходимцы.

– Потому и хотели нас убить? Потому и подослали Ахвану, чтобы он завел нас к Мертвому озеру, где мы стали бы каменными изваяниями? – довольно резко спросил Петрович.

– Это, – отвечал Эдвард, – могло бы стать только крайней мерой. Я должен был во всем разобраться, прежде чем приказывать такое Ахване.

– Почему же тогда меня убили? – не унимался Петрович.

– Это, господа, не моих рук дело. Вы ведь уже поняли, что здешние места контролируются не только мной: есть йоги, связанные с атлантами и хранящие озеро Прошлого, а есть каста йогов, задача которых – беречь Мертвое озеро. И если с первыми мы еще находим общий язык, то вторые живут сами по себе и кроме своего анабиоза ничего знать не желают. Именно йогин из этой касты и напал на вас. Ведь он был в красной чалме, не так ли?

– Да, этот был в красной чалме, – ответил за Петровича Белоусов, – но зато тот, который напал на меня у самого Мертвого озера, был без чалмы совсем. Из какой он касты?

– У берегов Мертвого озера, – размеренно говорил Эдвард, – могут быть только йоги, оберегающие именно это озеро, так что и ваш противник не имеет отношения ко мне. Я же, простите меня, был вынужден направить вас туда, к Мертвому озеру. Ахвана должен был сделать так, чтобы вы окаменели. После этого я планировал навести о вас справки. Конечно, окажись вы мошенниками, так и остались бы стоять истуканами; в противном случае я вернул бы вас к нормальной жизни. Миссия Хранителя не позволяла мне поступить иначе. Многие люди приходят сюда, желая получить воду ради того, чтобы потом обрести, например, власть над миром. Думаю, вы согласитесь со мной, что и в вашем случае мне нужно было все проверить.

– И вы проверили? – ехидно спросил Петрович.

– Да, проверил, – Эдвард был невозмутим. – Это не составило труда, но заняло довольно много времени. Просто нужно было найти ваши прежние отчеты об экспедициях. Они публиковались в России – пока я их заказал, пока получил, прошло время, только и всего.

– А откуда вы так хорошо знаете русский язык? – спросил Белоусов.

– Моим учителем в Гессене был профессор Николай Павлович Богоявленский, до 1917 года он служил в Российской Академии наук, потом эмигрировал и до 1936 года работал в Гессене. Оттуда перебрался в Канаду, где до 1975 года – года своей смерти – заведовал кафедрой в университете Оттавы.

– Так вы ученик самого Богоявленского! – восхищенно произнес Мессинг. – Я в 69-м стажировался у него в Оттаве целый семестр. Постойте-ка, а не вы ли тот немец, который в начале 30-х годов смог в лабораторных условиях синтезировать газообразную субстанцию воды из Мертвого моря?

– Я, – скромно ответил Эдвард.

– Мне про вас рассказывал Николай Павлович! – восторг Мишеля нарастал с каждым произносимым словом. – И как же я сразу не понял, что Эдвард – это он, то есть вы! Ведь речь тогда шла именно о Гессене… Как же часто, коллеги, мы не оцениваем имеющиеся у нас факты должным образом…

После того как Мессинг «узнал» в Эдварде «того самого немца», отношения между нами и Великим Учителем были окончательно налажены. Корпоративность научного мира поистине безгранична. И это прекрасно!

Все вместе мы проследовали на территорию монастыря, где уже знакомый настоятель предоставил для нас отдельную пагоду, в которой мы смогли пообедать и выслушать рассказ Эдварда. Однако прежде всего Великий Учитель предупредил нас:

– Коллеги, я специально поднялся к вам сюда, хотя, согласитесь, мог дождаться вашего возвращения внизу, ведь тот отель, в котором вы останавливались перед подъемом, принадлежит мне, и там бы принял вас по всем законам гостеприимства. Но так сложилось, что именно сегодня вечером я должен быть здесь – в стенах этого монастыря. Потому что как раз сегодня должно, по моим сведениям, произойти одно очень важное событие.

– Как раз Ахвана, – заметил я, – по дороге сюда рассказывал нам о готовящемся столкновении Космоса и Хаоса.

– Ахвана, как всякий восточный человек, склонен к гиперболам, – сказал Эдвард. – Я пока не буду рассказывать, чего жду. Надеюсь, мы все увидим сами.

И как мы ни сгорали от любопытства, но молча приняли правила игры. Тем более что и рассказ Эдварда вызвал у нас жгучий интерес…

Рассказ Эдварда

Мне повезло, что азы гидрологии я постигал под руководством самого профессора Богоявленского. После первых же недель общения с ним я понял, что вода – мое призвание. И, признаюсь, ни разу в жизни не пожалел о выбранной профессии. С самого начала был настолько увлечен работой, что даже не замечал происходящего в моей стране. Конечно, слышал, что к власти в Берлине пришла какая-то там партия, какой-то человек по фамилии Гитлер, но как-то не придавал этому значения, потому что верил только в науку, жил только ей и больше ничем. Думаю, что и профессор Богоявленский до какого-то момента не задумывался о происходящем в общественной жизни Германии. Однако когда мой учитель обратил на это внимание, то было уже поздно. Вернее, почти поздно, потому что Богоявленский все-таки успел уехать в Канаду. Профессор звал меня с собой, даже, я бы сказал, настоятельно звал, но я еще не понимал всей пагубности происходящего, потому остался в Гессене. После отъезда Богоявленского меня поставили на должность заведующего лабораторией. И совсем скоро нашими изысканиями заинтересовались люди из СС, еще точнее – из Аненербе. Они без труда убедили меня – тогда еще молодого человека – в том, что если я соглашусь сотрудничать с ними, то тем самым буду работать на безопасность Германии. Я наивно верил этим людям в черном, потому выполнял их заказы. Ну а потом началась война. И если вы думаете, что мои глаза на Гитлера, СС, Аненербе и все прочее тогда открылись, то глубоко ошибаетесь. Я, как кажется, в социальном плане даже поглупел: раньше я просто не интересовался политикой, теперь же свято уверовал в то, что только нацисты спасут мою страну от ужасных врагов с Запада и с Востока. Как следствие, и работу, которую я делал, я воспринимал как некое мессианское назначение спасения мира расой высокой от рас низких. Хоть я и гидролог, но расовую теорию изучил досконально, и, парадокс, она не вызвала тогда у меня никаких возражений.