Чтение онлайн

Пока я собирался с мыслями, чтобы ответить Александру Федоровичу, тот по своей всегдашней привычке сделал это сам:

– Я сразу понял, что брахман выбрал Мишеля, потому что наш друг со всей очевидностью казался ему, Ахване, самым умным из всех вас. Не обижайтесь, Рушель, но ведь именно Мессинг считывал большую часть нужной информации, выходил на связь по кристаллическому гидропередатчику, строил ипсилон, обнаружил фляжку с орлом и свастикой… Все это и подвигло брахмана узнать что-то как раз у Мессинга. Я, признаюсь, подоспел вовремя. Не составило труда для меня, дождавшись минуты, когда Ахвана потеряет бдительность, выскочить из укрытия и наброситься на нашего проводника сзади. Тот не ожидал нападения, а потому вскоре лежал связанным на земле, Мишель же был свободен. Вместе с Мессингом мы допросили нашего пленника. Ахвана, как и следовало ожидать, был подослан с целью не просто помешать нам, а сорвать экспедицию. Брахман рассказал мне еще вот что: его функция Хранителя сводится к тому, чтобы беречь от белых людей, то есть от нас, святая святых; не дать нам пройти к ней, а в итоге не дать выжить. Ахвана сказал, что мы все обречены на гибель…

– Что же было дальше? – не мог не спросить я, когда Белоусов вдруг замолчал.

– А дальше дело было так. Как только мы с Мес– сингом узнали о том, что все, по словам Ахваны, должны погибнуть, то оставили брахмана связанным, сами же вновь устремились вверх по тропе к месту вашего с Петровичем ночлега. Мы поняли, что слова Ахваны не пустой звук – вам угрожала опасность! Уже приближалось утро, и мы рассчитывали, что застанем вас как раз просыпающимися, чтобы всем вместе потом пойти к источнику воды с обнуленной матрицей. Но едва мы поднялись на холм, как увидели, что к месту, где мирно спали вы с Петровичем, подбирается индус – по пояс голый, но в огромной красной чалме. Конечно, мы поняли, что вам с Петровичем грозит опасность. Пока мы спускались с холма, стараясь делать это быстро, но не шумно – ведь у индуса могли быть сообщники где-то рядом, – красная чалма склонилась над спящим Петровичем. Вот тут в пору было пожалеть о том, что мы принципиально не берем в экспедиции огнестрельного или иного оружия, способного поражать на расстоянии. Сами мы явно не успевали на помощь. Петрович же наш тем временем, видимо, повинуясь профессиональной привычке, проснулся. Он сразу понял, какая опасность нависла над ним в лице индуса. Вы же, Рушель, продолжали спать как ни в чем не бывало…

В этот момент мне стало чертовски стыдно за себя. Нечто подобное я испытал в третьем классе школы. Помните школьную практику деления всего класса на так называемые варианты? Слева за партой первый вариант, справа – второй. Так, конечно, было и у нас. Поэтому, чтобы списать, надо было повернуться назад, ведь как раз там сидел тот, у кого вариант совпадал с моим. Можно было, конечно, попытаться достучаться до спины того, кто сидел впереди, но в том году, о котором идет речь, спереди от меня располагался на редкость тупой и угрюмый второгодник со странной фамилией Залихватский; про него еще шутили, что по возрасту старше Залихватского в нашей школе только завхоз. Более того, мое прикосновение к спине Залихватского не только не принесло бы искомого результата, но грозило повлечь за собой последствия куда более серьезные: например, удар пеналом по голове прямо на уроке; пенал же у Залихватского был, скажу я вам, такой, что в нем, казалось, уместилось не только школьное прошлое второгодника, но и все его школьное будущее, грозившее уже тогда растянуться чуть ли не до выхода Залихватского на пенсию по старости. Кстати, лет пятнадцать спустя после окончания школы я вдруг встретил Залихватского в аэропорту. Мой одноклассник, как выяснилось, трудился в Москве в Министерстве внутренних дел, где занимал высокий пост. Но вернусь к тому случаю, за который мне стыдно до сих пор. Шла контрольная работа по математике, и чтобы списать, я, конечно, обратился к отличнику Сереже Петракову. Честно говоря, это был первый случай в моей тогдашней школьной жизни, когда я сам не мог решить пример. Петраков не отказал мне, а стал диктовать решение. У Сережи был довольно громкий голос, который сделать потише никак не получалось. Кстати, такая же особенность есть и у Александра Федоровича Белоусова: мне несколько раз приходилось слышать, как он пытается разговаривать шепотом, однако эффект получается обратный: всем все становится слышно. Точно так же и Сережа Петраков не мог контролировать громкость своего голоса. И учительница наша, Зинаида Ивановна, тогда, услышав колокольчик Сережиной речи, просто выставила Петракова из класса. Я же растерялся, хотя потом, после урока, понял со всей очевидностью, что должен был встать и сказать, что виноват не Сережа, а я. Сколько раз потом вспоминал я этот случай, стараясь в похожих ситуациях поступать так, как не смог поступить тогда в третьем классе. Но за то мое поведение мне, поверьте, стыдно до сих пор. Вот и сейчас, когда Белоусов рассказал о том, как я спал, пока индус убивал Петровича, мне стало стыдно так же, как и в далеком детстве. Впрочем, свой стыд я спрятал в кромешной тьме Гималаев, поэтому Александр Федорович не мог видеть, как я покраснел до самых кончиков ушей.

– Вы спали, – продолжал Белоусов, – а Петрович проснулся. Однако преимущество индуса было в том, что он находился над нашим другом. Мы с Мессингом и охнуть не успели, как человек в красной чалме ударил Петровича чем-то по голове, и Петрович потерял сознание. Мишель через несколько секунд уже стоял возле индуса. Я поспешил на помощь, но она не понадобилась, потому что еще до того, как я подбежал, Мессинг справился сам: сначала он повалил индуса-убийцу на землю, но тот резво вскочил. Тогда Мессинг сделал что-то такое, что я даже не успел толком заметить. Увидел только, как красная чалма вместе с ее носителем с истошным криком летит в пропасть. Когда я подошел, то Мессинг уже склонился над Петровичем, из головы которого текла кровь, такая же алая, как чалма, лежащая теперь на дне ущелья. Первым порывом моим было разбудить вас, Рушель, но Мессинг остановил меня. И мы решили, что будить вас не станем. Мишель тогда изложил свой план. Он – Мессинг – останется в сторонке и подождет вашего пробуждения, подстрахует на всякий случай, чтобы вы не наделали глупостей. Мне же надлежало пойти к Мертвому озеру и к Живому источнику. Мы твердо были уверены, что и вы, Рушель, направитесь туда же. Только если вы, как мы решили, пойдете по основной дороге, то мне предстоял путь по, если можно так выразиться, альтернативной тропе. Мишель сказал, что так мы сможем ввести в заблуждение тех, кто хочет нам помешать и, вероятно, следит за нами. Я должен был прийти раньше вас. На деле же все получилось не так просто. Итак, Мессинг спрятался в том месте, где я совсем недавно выходил на связь с Алексией по кристаллическому гидропередатчику, а я побежал наверх – в сторону Мертвого озера.

Тут Белоусов посмотрел на горизонт, где уже начинала пробиваться пока что тонкая, но очевидная полоска солнечного света. Спать уже не хотелось. Согласитесь, что такое хотя бы раз в жизни бывало с каждым: кажется, что глаза вот-вот слипнутся, рот разламывает зевота, однако дела и заботы не позволяют осуществить это желание; и когда, наконец, желанная минута отдыха, вдруг ловишь себя на мысли, что спать совсем и не хочется; даже наоборот, откуда-то взялись новые силы, бодрящие еще несколько часов, и организм относится к этому нормально.

Размышляя о природе сна, я посчитал, что в среднем человек за свою жизнь проводит в этом состоянии порядка двадцати пяти лет. Четверть века! Согласитесь, это большой срок. Примерно треть нашей жизни тратится почти ни на что. Конечно, сон позволяет нам отдохнуть, отвлечься от забот дня минувшего и подготовиться к дню наступающему, но все же, все же… Однажды в рамках программы, связанной со снами, я решился на эксперимент: попробовал в течение недели то время, которое обычно отводилось на сон, тратить на что-то другое – на дела, например. Признаюсь, что в таком режиме я выдержал только три дня. Потом просто понял, что все те дела, которые в первую и даже во вторую ночь еще как-то удавалось делать, на третью ночь явно делаться перестали – не было сил и элементарно, по-животному как-то даже, хотелось спать. Я держался еще двое суток, но потом проспал сорок три часа кряду. Вот и компенсация за все то, что было сделано за те ночи, когда я боролся со сном и пытался что-то делать.

Однако сейчас порог сна был преодолен, спать не хотелось совсем.

– Александр Федорович, – обратился я к своему другу, – вы спать совсем не хотите?

Белоусов ничего не ответил, только понурил голову, отчего кисточка малинового колпака свесилась перед самым носом нашего долгожителя. По тому, как Белоусов оттопырил нижнюю губу, я понял, что своим вопросом обидел его. И правда, я ведь спросил только для того, чтобы узнать, переживает ли Александр Федорович то же состояние, что и я, или все-таки не прочь подремать часок до рассвета. Белоусов же понял как мою просьбу завершить разговор. Но я же не хотел обижать Александра Федоровича! Совсем не хотел! Как часто мы, сами того не желая, наносим обиды близким нам людям! А все потому, что мы не задумываемся о своих словах, неточно излагаем мысль. Надо следить за речью. В противном случае придется, как и мне сейчас, приносить извинения, успокаивать, жалеть невольно обиженного.

– Дорогой вы мой Александр Федорович, – стал пытаться я исправить свою речевую неточность, – поверьте мне, не хотел вас совсем обидеть, с величайшим вниманием слушал ваш рассказ. Только вдруг поймал себя на том, что мне совсем не хочется спать. Знаете, Александр Федорович, так бывает, когда переходишь границу, за которой проходит желание уснуть…

Кажется, Белоусов понимал меня, потому что его импозантное лицо озарила улыбка. Обида прошла, и это меня обрадовало, однако Александр Федорович почему-то не торопился продолжить. Подождав несколько минут, я решил задать вопрос, который волновал меня с самого начала:

– Александр Федорович, а с Мессингом все в порядке? Где он сейчас?

– Надеюсь, что все в порядке, Рушель, хотя положение вещей в этом мире меняется порою так быстро, что однозначно этого утверждать нельзя. Утром, то есть уже почти сутки назад, я расстался с Мишелем на месте вашего ночлега. Мы так решили, что я пойду к Мертвому озеру, опережая вас, а Мессинг сначала будет охранять ваш сон, потом вас проснувшегося – уже охранять от самого себя, от опрометчивых поступков, а потом бездыханного Петровича. Думаю, что этим он сейчас и занят. А кроме того, предполагалось, что он дождется вечера и будет пить информационную воду, чтобы получить послание из Вевельсбурга.

– Мы убедились, что Настя расшифровала все послания группы «Афанасий Никитин», – заметил я. – Думаете, что в оставшейся части архива будет что-то интересное?

– Вы помните, что оставшиеся документы связаны с Гессеном и Эдвардом, который занимался пробами воды. Я не уверен, но вполне может случиться, что среди его донесений в Вевельсбург появится интересующая нас информация. Во всяком случае, я надеюсь, что с наступлением утра мы спустимся к Мессингу и Петровичу, а там познакомимся и с новым посланием от Насти. Около часа еще подождем и будем спускаться.

– Так что же, Александр Федорович, – спросил я, – было потом, после того, как вы пришли к Мертвому озеру?

– Там меня ожидало еще одно приключение. И как же это хорошо, что я смог прийти туда раньше вас, Рушель! Я ничуть не сомневаюсь в вашей физической силе, однако тот, кого я встретил на берегу Мертвого озера, был совершенно другой весовой категории: тяжелее вас раза в два, а может быть, даже и в три. Я подошел к самой кромке воды, когда услышал, что сзади ко мне кто-то подбирается, таясь, скрываясь, не желая быть замеченным. Оборачиваться мне было никак нельзя, тем самым я бы выдал свою наблюдательность, а мой возможный противник получил бы карт-бланш в поединке со мной. Я замер, шорох шагов сзади стих. Я решил, что пришедший остановился; причем понял, что остановился он где-то совсем рядом за моей спиной, может быть, метрах в трех. Что мне было делать? Если бы я теперь обернулся, то уж точно спровоцировал бы нападение, а на поворот корпуса на сто восемьдесят градусов потратил бы столь драгоценные в этой ситуации силы. Я напрягся внутренне, вместе с тем стараясь оставаться внешне спокойным и расслабленным. И вот тут тот, кто подошел сзади, прыгнул на меня. Видимо, он был уверен, что столкнет меня в озеро, ведь я стоял у самой кромки воды. Однако я был готов к нападению, поэтому встретил противника одним очень старым бойцовским приемом, который использовали бурлаки в массовых драках на крутых волжских берегах в светлые дни моего симбирского детства. Прием этот называется удар спиной. Мне даже не пришлось шевелиться, нужно было только сильно напрячь спину, представить ее таким, что ли, амортизатором. В идеале нападавший должен был отлететь от меня как каучуковый мячик от бетонной стенки. К сожалению, этого не случилось; если бы у меня получился прием, я бы развернулся и нанес противнику какой-нибудь тяжелый удар. Но я никак не был готов к такому весу противника. Словно гигантская глыба навалилась на мое тело. И не будь я готов, я бы пушинкой отлетел в воды Мертвого озера. Однако я устоял и даже смог развернуться, хотя нападающий крепко вцепился в меня. Я увидел громадного индуса, гораздо более высокого и широкоплечего, чем тот, который пытался напасть на вас на берегу озера Прошлого. Глаза этого матерого человечища были совершенно безумными. На мое счастье, никакого оружия при нем не было, о чем он, думаю, потом сильно пожалел. Почему не было даже ножа? Полагаю, парень таких габаритов привык полагаться только на свои силы, которые его, пожалуй, ни разу не подводили в сражениях с кем бы то ни было. И то, что я дал ему отпор, было для него не просто неожиданностью, а громом посреди ясного неба. Мы сцепились, и – бывают же чудеса на белом свете! – я повалил йога и уже даже стал прижимать его к мокрой от утренней росы траве, как враг мой, подобно древнему герою, черпающему силы от земли, стал вставать. Секунда, и он уже оказался на мне. Из последних сил я провел классический прием греко-римской борьбы: бросок через себя. Знаете, такой, когда лежишь на спине, но упираешь согнутую ногу в живот противнику, а потом ногу резко разгибаешь. И руки йога уже тянулись к моему горлу, когда я разогнул ногу. Тут мой противник пушинкой взлетел, как мне показалось, в облака, а на самом деле в сторону от меня – туда, где неподвижно стыли озерные воды. Когда я вскочил с травы, то увидел индуса, корчащегося от боли на самом берегу. Я ничего не мог понять: что я сделал такого, что заставило противника так страдать? Неужели он что-то повредил при падении со сравнительно небольшой высоты? Или мой толчок пришелся в какой-то жизненно важный орган? Недоумение мое рассеялось, когда я увидел, что обе ноги огромного человека по колено погружены в черную гладь Мертвого озера. Так вот где отгадка! Я осмелился подойти ближе. Тогда взору моему предстало то, что я уже ожидал лицезреть: до самых колен – это хорошо было заметно даже сквозь воду – ноги индуса были каменными. И знаете, первая мысль, которая мелькнула в моей голове: а как же хорошо, что этот дядька своим вероломным прыжком не позволил мне дотронуться до застывшей словно на фотоснимке глади озерной… Ведь тогда я сейчас бы горевал на этом бережке с каменной рукой. И это как минимум! Мой же недавний противник продолжал корчиться от боли, но при этом не издавал никаких звуков. Смею думать, что йогов тренируют хранить молчание даже в самых экстремальных ситуациях. Пожалуй, я мог спокойно оставить парня в его положении, поскольку дальнейшее было только его проблемами. Я было уже собрался идти к вам, Рушель, навстречу, но тут решил все-таки довести начатое до конца: легким пинком я отправил бедного великана в твердь озерной чистоты. Дальше видел только, как все тело йога в один миг стало каменным. Но тут внезапно я увидел вас на противоположном берегу. Тогда я понял, что надо спешить, и рванул с места в карьер по тропинке, огибающей Мертвое озеро. Путь оказался неблизкий: озеро, как вы видели, довольно большое. Самое же ужасное, что я не мог докричаться до вас – горы подавили бы мой крик, так велико было расстояние. Как хорошо, что вы, Рушель, стали медлить с пробой воды! Это просто было для меня подарком в те минуты, пока я бежал к вам. И надо же так случиться, что вы стали склоняться к озеру как раз в ту секунду, когда я мог уже вам крикнуть, когда я вас увидел уже так близко! Дальше, мой друг, вы все знаете.