Чтение онлайн

А следующий поворот в истории турухтаньего социума произошел полмиллиона лет назад. В супергене опять случилась инверсия: небольшая его внутренняя часть вновь перевернулась, заняв изначальное положение. У таких мутантов тестостерона по-прежнему не хватало, зато воротник из перьев снова стал отрастать – правда, на этот раз белый. Оказалось, что самкам такая мода в принципе нравится, а вот самцы не признавали новоявленных сателлитов за равных противников. И это тоже оказалось неплохой стратегией размножения: как сказано выше, независимым даже полезно, когда на их территории обитает некоторое количество белошеих прихлебателей.

Ситуация, когда какой-то признак оказывается полезным, только если его носителей не слишком много, а потому ген стабилизируется на какой-то частоте и дальше не распространяется, называется частотно-зависимым отбором. Канонический пример частотно-зависимого отбора [26] , который всегда приводят на лекциях, – это уже знакомый нам ген серповидно-клеточной анемии, который в паре с нормальным геном защищает своего носителя от малярии. Но въедливый читатель может заметить, что и само разделение на самцов и самок тоже можно назвать частным случаем такого отбора: быть самцом выгодно, когда вокруг много самок, и наоборот.

Пора уже сказать, зачем в нашей истории появился этот странный пример половой распущенности у болотных птиц. Появился он спустя целых двадцать глав после того, как мы поговорили о воробьиных овсянках. Событийная канва там в принципе похожая: перевернутый кусок одной из хромосом определяет разницу в окраске и половом поведении. Однако овсянки оказались паиньками, и их пример прекрасно иллюстрирует фундаментальные генетические идеи – хромосомное определение пола и механизмы эволюции половых хромосом. Овсяночья коллизия наверняка повторялась в эволюции множество раз. Хорошо быть типичным: про тебя расскажут в учебниках. С нашими куликами все по-другому: ничего путного их примером проиллюстрировать нельзя, потому что сегодняшняя жизнь турухтанов бросает вызов здравому смыслу. Возможно, зимними вечерами где-нибудь в Южной Африке независимые турухтаны за кружкой эля степенно рассуждают о золотых (более 3,8 млн лет назад) временах, когда мужчины были просто мужчинами. Тем временем за соседним столиком легкомысленные сателлиты весело балагурят о своих интимных победах. То, что происходит в турухтаньем социуме сейчас, не пришло бы в голову никакому биологу-теоретику, моделирующему на компьютере половое поведение живых существ. Ричард Докинз с его «рыцарями», «принцессами», «казановами» и «профурсетками» наверняка опустил бы руки, если бы в его компьютерной реальности внезапно появился парень в женском прикиде, пытающийся тайком забраться в постель к романтическим любовникам и проделать с ними свой тошнотворный трюк, как это делают турухтаны-«папочки». Однако природа совершенно не озабочена тем, чтобы угодить теоретикам. Иногда она ведет себя странно.

И эти странности нельзя назвать мимолетными или маловажными: все кипение интриг на токовище турухтанов, вся жизнь их птичьего социума, как оказалось, зависят от двух хромосомных перестроек, которых вполне могло бы не быть. Но они случились, и вместо чинного брачного порядка, который мы видим, к примеру, у тетеревов или вальдшнепов, зоологи могут наблюдать целую радугу необязательных и рискованных сюжетов, вовсе не следующих ни из каких популяционно-генетических теорий.

План был таков: в последней части нашей истории хотелось порассуждать о том, что у всех более или менее сложных существ секс не сводится только к размножению. Он проявляется в самых разных обличьях, накладывая отпечаток на все, что мы привыкли называть жизнью, будь то жизнь земной биосферы или наша собственная. Оказалось, однако, что именно сейчас в русскоязычной популяристике эта тема не слишком востребована. Меня и раньше при желании можно было упрекнуть в пропаганде гомоталлизма, изогамии или даже аутомиксиса, но все же, когда речь идет о грибах или водорослях, автору пока прощается некая доля развязности и легкомыслия. С темами четвертой части все по-другому, и по зрелом размышлении от первоначальных планов осталось всего ничего. Поэтому последняя часть у нас получилась довольно куцей и на первый взгляд лишенной сквозной идеи. Мы просто расскажем о том и о сем, ни в склад ни в лад, скорее для забавы, чем для просвещения или, боже упаси, пропаганды.

Бородин П. М. Кошки и гены: современная генетика в популярном изложении. – М.: Editorial URSS, 2022.

Kupper C., Stocks M., Risse J., et al. A Supergene Determines Highly Divergent Male Reproductive Morphs in the Ruff. Nature Genetics. 2016. 48(1): 79–83.

Lamichhaney S., Fan G., Widemo F., et al. Structural Genomic Changes Underlie Alternative Reproductive Strategies in the Ruff (Philomachus pugnax). Nature Genetics. 2016. 48(1): 84–88.

Lank D., Smith C., Hanotte O., et al. Genetic Polymorphism for Alternative Mating Behaviour in Lekking Male Ruff Philomachus pugnax. Nature. 1995. 378: 59–62.

Если кого-то удивили, а то и возмутили половые изыски турухтанов, придется их огорчить: этому примитивному социуму, с его воспетой зоологами «вариабельностью окраски и поведения», до нас далеко. Половое поведение людей куда более разнообразно. Джеффри Эпштейн, Иван Охлобыстин, Анатолий Вассерман, Майкл Джексон, Шарлиз Терон, Билли Айлиш и Наталья Водянова – примеры совершенно не похожих друг на друга поведенческих паттернов. Ничего удивительного, что генетикам всегда хотелось понять глубокие биологические причины этих различий. Другими словами, найти какие-то гены, которые определяли бы, сколько у человека половых партнеров и кто они, а также кто кажется нам симпатичным в сексуальном смысле, а кто оставляет нас равнодушными. И среди этих вопросов выделяется один, самый животрепещущий: существует ли ген, который определяет, кажутся ли нам привлекательными люди противоположного пола, или своего собственного, или и того и другого?

За последние пятьдесят лет поиски такого гена превратились в особую ветвь биологической науки, что само по себе не слишком удивительно. Вызывает некоторое раздражение лишь тот факт, что эта ветвь порождает сенсации среди широкой публики едва ли не чаще, чем все остальные разделы современной биологии, вместе взятые. Не очень понятно, каких именно выводов ожидает публика от ученых. Генетике как науке немногим больше ста лет, и человечество пока не слишком разобралось, что ему делать с тем фактом, что одни свойства человека зависят от генов, а другие определяются воспитанием. Да, гены изменить нельзя (по крайней мере пока биологи толком не научились их редактировать и не договорились о том, в каких случаях это допустимо). Но прошлое, а вместе с ним и воспитание изменить нельзя тем более. Красивый голос, необходимый для карьеры оперного певца, почти наверняка зависит от генов. Владение многими иностранными языками, облегчающее карьеру ученого-гуманитария, вероятно, в большей степени определяется обстоятельствами жизни, то есть тем же воспитанием. Это не мешает человечеству в целом восхищаться как великими тенорами, так и великими филологами.

С другой стороны, злобный мракобес легко согласует свои отвратительные идеи с результатами научных штудий, каковы бы они ни были. Если какое-то человеческое свойство зависит от генов – значит, эти люди «генетически» не такие, как мы, и потому не заслуживают человеческого отношения. А если оно от генов не зависит, то носителей неприятного нам качества можно перевоспитать, отправив для этого в особые лагеря. Наука сама по себе не добрая и не злая: почти любое значимое научное открытие можно использовать для обоснования какой-нибудь человеконенавистнической мерзости, что неоднократно демонстрировали разного рода идеологи. Если уж ученым так хочется способствовать нравственному прогрессу, им бы поискать ген, определяющий склонность к этой самой мерзости, и отредактировать его раз и навсегда с помощью системы CRISPR-Cas9. Но это дело отдаленного будущего, а мы повествуем о том, чем занимались генетики в недавнем прошлом. А они среди прочего занимались поисками гена или генов, определяющих сексуальные предпочтения.

Ученых вдохновляли результаты исследования близнецов, опубликованные Джоном Майклом Бейли (род. 1957) из Иллинойса еще в 1991 году. Эти данные можно было повернуть и так и этак: получалось, что у однояйцовых близнецов сексуальные предпочтения совпадают заметно чаще, чем у родных братьев. Значит, гены тут, скорее всего, как-то замешаны. Однако нетрадиционный выбор совпадает у близнецов не всегда, а лишь (по результатам разных последующих исследований) в 20–50% случаев. Значит, кроме генов, может быть и что-то еще. Причем это «что-то еще» явно не сводится к пресловутому воспитанию: все же однояйцовые близнецы, как правило, растут в очень похожих условиях.

Прочитав эти статьи, медик Дин Хеймер (род. 1951) из Национального института здоровья (Бетесда, Мэриленд) взялся за дело: пригласил для исследования 76 пациентов клиники ВИЧ-инфицированных при больнице Уитман-Уокер в Вашингтоне, а также еще 38 испытуемых – эта вторая выборка была замечательна тем, что состояла из братьев, заявивших о своей принадлежности к сексуальным меньшинствам. У братьев вполне могли быть одинаковые гены, к тому же Хеймер попросил их привлечь к исследованию как можно больше родственников с отцовской и материнской сторон. Оказалось, что признак, интересующий ученых, чаще встречается среди родственников мужского пола со стороны матери. От матери мужчина наследует Х-хромосому, и эта хромосома сразу попала под подозрение. Хеймер взял у испытуемых образцы крови и занялся изучением молекулярных маркеров (то есть характерных последовательностей ДНК), расположенных на Х-хромосоме. Надо сказать, что это было время, когда проект «Геном человека» только затевался, и методы, использованные Хеймером, современным биоинформатикам покажутся дремучей древностью. Тем не менее ему удалось найти кусочек Х-хромосомы, мутации в котором вроде бы коррелировали с картиной сексуальных предпочтений. Он называется Xq28.

В 1993 году результаты были опубликованы, что произвело сенсацию далеко за пределами научного сообщества. А затем на Хеймера обрушилась лавина критики. В работе нашли множество просчетов, действительных или мнимых. Несколько попыток воспроизвести результаты имели переменный успех – иногда получалось что-то похожее, а иногда нет. В общем, всем было ясно, что рановато ставить точку в этой истории.

В 1990-х годах эта тема стала действительно модной, и в ней отметились даже ученые, к генетике человека не имевшие никакого отношения. В Университете Глазго я застал профессора Кима Кайзера, занимавшегося вместе со своими сотрудниками плодовой мушкой. И что бы вы думали, у мушки тоже нашлись мутации, влияющие на половые предпочтения (на самом деле речь шла не о мушином чувстве прекрасного, а об особенностях брачного поведения – некоторым мухам-самцам было просто все равно, за кем ухаживать). Семинары, на которых сотрудник Кима Кевин О'Делл повествовал об интимных похождениях дрозофил, пользовались среди аспирантов огромным успехом.