Чтение онлайн

«За всем этим переполохом ученым трудно уследить, – продолжает Эрисман. – Тут и мощнейшие подводные потоки, и тысячи рыб, вихрящихся вокруг, и глаз да глаз нужен за китовыми акулами, и не из-за того, что они на тебя глаз положили, они-то как раз не людоеды, а просто могут по недосмотру случайно зашибить легким взмахом хвоста. А вот хищные акулы помельче – длиннорылые и тупорылые – те, гоняясь за рыбой, которую подсчитываешь, могут и тебя прихватить, тут приходится считаться. Короче, высокоорганизованный хаос!»

В придачу ко всему – проблема резкого снижения видимости. До начала нереста вода достаточно прозрачна, и аквалангист просматривает водное пространство на десятки метров вокруг себя, а через считанные минуты после начала нереста видимость падает практически до нуля – это просто иллюстрация к вопросу об объемах и концентрации выметываемого косяками нерестящихся рыб добра.

Через какие-то полчаса после захода солнца в рифовых водах снова устанавливается тишь и гладь. Рыба сворачивается обратно в мирно плавающие шарообразные косяки, зависшие над ложем рифа. Вместе с последними отсветами вечерней зари гаснут и последние всплески группового либидо. И погружается всё местное рыбье население в тягучий сон, отдыхая у кромки рифа и копя силы на будущий вечер, когда лучи заходящего солнца снова отдадут всем приказ выходить и строиться на продолжение праздника жизни. И так день за днем, пока сезон не закрыт.

Эрисмана, однако, более всего прельщает перспектива разгадки ключа ко всему этому ребусу: что именно служит пусковым механизмом, заставляющим этих окуневых в едином порыве устремляться к поверхности? Как они самоорганизуются и выстраивают порядок следования друг за другом? Какие ухаживания происходят между особями и сколько времени они занимают? Наконец, насколько устойчивы группы спаривающихся рыб? Иными словами, есть ли в рамках колоссальной оргии в масштабах популяции некие устойчивые подгруппы притершихся друг к другу партнеров и партнерш? Множество вопросов предшествуют ответу на главный вопрос: чем всё-таки обусловлен успех репродукции рифовых рыб? Но сама постановка всех этих вопросов делается бессмысленной, если в естественный процесс полового размножения рыб вмешивается человек, забрасывающий в воду всяческие крючки или неводы, прямо в святая святых их нереста на рифах.

«Привнесение самого фактора рыболовства в нерестовое скопление полностью нарушает его поведение – от и до. По другим видам, в частности пернатых, мы знаем, что подобное развитие событий чревато разрушением всей системы». Проблема, по словам Эрисмана, заключается не просто в физическом сокращении поголовья рыбы. Вылов приводит оставшуюся популяцию еще и в стрессовое состояние, снижая у выживших особей выработку половых гормонов. А ведь это те самые гормоны, что отвечают и за смену окраски, и за поведение при ухаживании, и даже – при необходимости – за запуск механизма перемены пола у тех видов, у которых подобная регуляция предусмотрена.

«Закинув рыболовные снасти в нерестовое скопление, можно не просто расшугать рыбу, но и сбить и перепутать все эти сигналы ухаживания, по сути остановить отсчет времени до нереста, после чего косяку придется начинать всё заново, а это резко снижает способность рыбы к успешному нересту».

Зафиксированные по всему миру последствия рыболовства в нерестовых скоплениях выглядят весьма паскудно. На Малом Каймане документально подтверждено, что малейшее вмешательство рыбаков в ход нереста нассауского групера нарушает весь процесс необратимо. Столь высокая уязвимость, вероятно, и стала причиной того, что стараниями рыбаков до 50 % известных нерестилищ полосатой черны в Карибском бассейне опустели полностью, а на оставшихся рыбы собирается на два порядка (!) меньше, чем в прошлом. Там, где раньше нерестились десятки тысяч груперов, в наши дни собираются в лучшем случае сотни. На самом многочисленном из известных нерестилищ в последний раз собралось не более трех тысяч этих окуней. Да и у многих других видов, полагающихся в плане размножения на ежегодные массовые оргии, ситуация схожая – и там, где раньше били мощные гейзеры, едва пробиваются скудные фонтанчики.

Хотя не только ихтиологам давно известно, сколь важную роль в воспроизводстве популяций подобных видов рыбы играют нерестовые скопления, это почему-то далеко не всегда принимается во внимание при определении норм, правил и зон рыбного промысла. Один из самых позорных примеров подобного рода – история истребления в водах Атлантики обыкновенного (синего, или синепёрого) тунца [67] .

Тунец – одна из мощнейших рыб, крупные особи тянут на 800 килограммов, достигают 4,5 метра в длину и живут по тридцать и более лет. Тунцы неделями кружат по своим океаническим бассейнам [68] , будто пловцы на разогреве. Их лоснящиеся тела и плотно поджимаемые к телу плавники обеспечивают превосходную обтекаемость, а уникальная система кровообращения приближает эту удивительную рыбу к теплокровным животным. Тунцы просто созданы для скорости и выносливости. Представьте себе микроавтобус «фольксваген» со скоростными характеристиками и приемистостью «феррари» – таков тунец. Поэтому не позавидуешь пловцу, попавшему в водоворот нерестилища тунцов.

Из вихрящегося косяка в сотни или тысячи огромных обтекаемых тел вдруг пулей вылетает и устремляется к поверхности самка{218}, вкладывая в этот спурт все силы, присущие элитной охотнице. Перед самой финишной чертой границы моря с небом она резко оборачивается массивным матово-хромовым брюхом кверху, выметывает струю икры – и молнией переходит в пикирование, устремляясь на глубину сквозь ряды самцов, взлетающих на встречном ходе к поверхности. Стремительно взмывающие вслед за самкой самцы поблескивают на запредельной скорости синевато-радужными полосками на серо-стальных спинах, исторгают на пике взлета торнадо молочно-белой спермы – и столь же стремительно ныряют обратно и исчезают в темных глубинах вод. От взрывов этих вылетевших к поверхности ракет глубинного базирования весом под тонну каждая море буквально вскипает.

Пена и пленка из икры и молок на поверхности моря – верный знак, что на глубине косяк синепёрых{219}, и этим тунцы невольно выдают себя промысловикам. Долгие годы косяки тунцов в сезон нереста отслеживали с самолетов или вертолетов-разведчиков, сообщавших координаты нерестилищ капитанам рыболовецких судов, которые оперативно обкладывали нерестящиеся косяки и начисто выметали трахающихся гигантов кошельковыми неводами. Подсматривать за чужим сексом в целом нехорошо, а вдвойне нехорошо делать это с целью добычи вида в промышленных масштабах настоящими рыболовецкими флотилиями, которые, раскрутив за последние десятилетия на торговле тунцом мощную индустрию с оборотом в миллиарды долларов в год, подрубили сук, на котором сидят, поскольку вызвали катастрофическое снижение поголовья и сужение ареала обитания этой удивительной рыбы.

Ситуация – будто страница из античной трагедии: удивительная жизнестойкость и колоссальная физическая сила, сделавшие синепёрых столь буйными и неистовыми жизнелюбцами, предопределили и их скорбную участь. Безостановочные упражнения в скоростном плавании на пределе выносливости поспособствовали накачке мышц и сгонке плохо усваиваемого жира, что и сделало мясо тунца деликатесом, ценящимся по всему миру. Без мяса брюшка тунца – «торо нигири» [69] – не обходится меню ни одного суши-ресторана мира, даром что японское увлечение сырой рыбой с некоторых пор сделалось фетишем повсеместно – на радость рыболовному флоту и рыботорговцам. А ведь так было не всегда. Всего-то несколько десятилетий назад синепёрый тунец считался бросовой рыбой {220} , и его либо отбраковывали из улова, либо пускали в переработку на корма для животных. Но как же всё меняется!.. Сегодня за тонкий ломтик брюшка тунца на один укус в ресторане могут запрашивать и $25, а целые крупные рыбины на японских рыбных рынках регулярно закупаются элитными ресторанами по цене в несколько сотен тысяч долларов за штуку. И хотя на первых в сезоне торгах цены взвинчиваются в рекламных целях, в 2013 году синепёрый тунец весом 222 килограмма был продан на рыбном базаре в Токио за $1,76 млн {221} . Под два миллиона долларов. За 1 (одну) рыбину. Под $8 000 за килограмм живого веса. Может, так понятнее, почему рыболовная индустрия сама не остановится, пока не очистит море от тунца вплоть до последней особи? Особенно если их так удобно выгребать из моря всем чохом на месте сбора на нерест…

Испокон веков обыкновенный атлантический тунец ходил на нерест в теплые воды Средиземного моря через игольное ушко Гибралтарского пролива. Перегораживать ему путь в этом узком месте ставными неводами – almadraba [70] – обитатели южного берега современной Испании приспособились со времен финикийцев {222} . В результате, если еще в середине XVI века улов составлял 70–90 тысяч тунцов за сезон, к середине XX столетия популяция, нерестящаяся в Средиземноморье сократилась настолько, что все эти традиционные рыболовецкие хозяйства стали вылавливать по совокупности от силы 5–6 тысяч голов за путину, а в последние годы {223} и того меньше.

А тунец всё ходит и ходит на нерест привычными путями, продолжает собираться в кучные косяки, перед тем как всплыть к поверхности и выметать икру с молоками; а мы его всё ловим да ловим. Только вместо архаичных ставных «альмадраб» приспособились делать это при помощи кошельковых неводов – чудовищных размеров загонов из легких мелкоячеистых нейлоновых сетей, выставляемых быстроходными сейнерами по периметру вокруг нерестящегося косяка тунцов и позволяющих выгребать из моря единым махом все несколько тысяч голов. Окружив косяк таким неводом, рыбаки стягивают и смыкают его донную часть, превращая в «кошелек», и изымают рыбу из воды. На протяжении всех 1990-х и первой половины 2000-х годов рыбопромысловые флотилии добывали{224} почти по 60 000 тонн обыкновенного тунца в год, то есть в два с лишним раза больше установленных квот, притом что сами квоты подвергались резкой критике со стороны ученых как превышающие всякие разумные пределы, содержавшиеся в их рекомендациях. Результатом хищнической добычи стало обвальное падение поголовья и сужение ареалов обитания всех популяций тунца.