Чтение онлайн

Я делаю все возможное, чтобы избежать каких-либо упоминаний о нашей дочери. Я не хочу вспоминать. Это слишком больно, и видеть здесь ее врача в ту самую ночь, когда мы пытаемся спасти наш брак, — чертова вишенка на торте. Один только вид этого доктора вызывает у меня желание врезать кулаком по его лицу. В глубине души я понимаю, что он не сделал ничего плохого. Но тот факт, что он не смог ее спасти, как не смог и я, лишь ухудшает и без того плохое настроение.

Келли тоже замечает его. Я медленно перевожу на нее взгляд, и мы смотрим друг на друга. Мое тело сотрясает дрожь, когда Келли рукой находит мою. В тот момент, когда она касается меня, я не уверен, что хочу этого. Чувство похоже на один из тех моментов, когда вы ничего не хотите, особенно прикосновений того, кого любите, потому что это разрушит плотину, возведенную вокруг себя, ее просто прорвет.

Я сжимаю руку Келли, и мы вместе выходим к нему из кабинета. Это единственный выход. Доктор замечает нас, дважды кивает, и я вижу его сострадание. А его взгляд буквально кричит: «Я не знаю, что им сказать». Сочувствие, сожаление и все подобное грязное дерьмо случается, когда ребенок умирает. Такую хрень обычно никто не озвучивает, потому что это тяжело. Вы понятия не имеете, что говорить, и я уже молчу о том, что вы не знаете, как к этому относиться, потому что это так неестественно. Дети не должны умирать, а когда они покидают этот мир, это разрушает все.

Доктор Леви смотрит на мою руку — к счастью, игнорирует проблему в моих штанах (которую я не хочу обсуждать) — и улыбается моей жене. Он притягивает ее в свои объятия. Келли отпускает мою руку, и мой мир сотрясается. Все размывается перед глазами от воспоминаний о той ночи и его словах: «Мы больше ничего не можем сделать».

Эмоции накатывают, и я стискиваю зубы. Кадры прошлого проносятся перед глазами. Я не говорю ему ни слова, даже не могу разобрать то, что он говорит Келли. Все, что я делаю, — сосредотачиваюсь на том, чтобы не взорваться от гнева и печали.

Келли смотрит на меня, когда мне что-то говорят, но я ничего не понимаю. Мои глаза горят, голова пульсирует, и я понимаю, что в любой момент меня может вырвать.

В такие моменты в фильмах звучит грустная музыка и двое героев понимают, что их проблемы связаны с одним инцидентом. С одним мигом, который безвозвратно и навсегда изменил их жизнь.

Наши с Келли проблемы находятся глубже, чем любой из нас хочет это признать. Дерьмо, которое мы даже не можем понять, что уж говорить о том, чтобы рассказать кому-то. И все это ведет к единственному дню. Дню, когда наша дочь умерла.

Я не хочу думать о той ночи, когда это случилось, и уж тем более посвящать в это вас, но для того, чтобы вы поняли всю боль и то, как между нами образовалась пустота, вам придется вернуться туда со мной. Приятного там мало, и мы определенно не ожидали такого исхода.

Я не хочу рассказывать вам о том, как нашу дочь отключили от аппаратов искусственной вентиляции легких. Я не хочу рассказывать о том, что врачи позволили нам обнять ее. Не хочу говорить вам, что она сделала последний вздох на моих руках. Я не хочу говорить, что еще час мы с Келли держали безжизненное тело нашей дочери в той же больнице, в которой она родилась, в тот самый день, когда она появилась на свет. Я не хочу ничего рассказывать о нашей милой маленькой девочке, которая улыбалась до того дня, когда ей исполнилось семь лет. Я не хочу рассказывать вам об этом, потому что эти моменты вызывают у меня злость. Это так несправедливо. Поэтому я не говорю. Но в такие моменты, когда реальность обрушивается на нас, я вынужден это делать.

Воспоминания накатывают, и я думаю, что задохнусь, если не выйду. Сглатываю. Моргаю. Прочищаю горло. Я делаю все, чтобы избавиться от вызывающих злость воспоминаний о той ночи.

Келли снова хватает меня за руку и выводит из больницы. Мы вдвоем сидим в полной тишине, а затем Келли начинает рыдать, прикрыв лицо руками. Я смотрю на нее, сжимая губы, проглатывая ком от эмоций, мешающийся в горле.

Я хочу ее утешить. Как муж я обязан это сделать. Хочу протянуть руку и согреть теплом своей ладони, но не могу. Я не знаю, как избавиться от боли. Больше года я пытался это сделать. Не получилось.

Келли

Дурацкие стены

(Вы возводите их, и возводите, пока они не становятся непробиваемыми)

После смерти Мары у меня случилось четыре нервных срыва, из-за которых я была не в состоянии встать с постели. Просто физически не могла оторвать голову от подушки. Ноа был вынужден обо всем заботиться. Я даже не могла покормить Финли. Чувствовала себя так, словно у меня грипп, сопровождаемый ознобом и рвотой.

А сейчас, увидев педиатра своей дочери, я понимаю, что очередной срыв неизбежен, и в конце концов он случится, как только мы окажемся дома.

Я злюсь из-за того, что он появился там, напоминая о ночи, когда все развалилось на части. Почему это происходит? Почему, когда все вокруг так дерьмово, обязательно случается что-то еще и доводит вас до предела? Всю дорогу домой я плачу, но настоящая боль, от которой невозможно избавиться, появится лишь тогда, когда мне не придется притворяться, что все в порядке. Ноа пытается меня утешить, унять мою боль. Начнем с того, что он не любит, когда люди прикасаются к нему. Поэтому, обнимая меня, Ноа со стороны больше похож на Гитлера, пытающегося кого-то успокоить.

Сидя в его пикапе, я сильно сжимаю руль каждый раз, наплывает желание уехать подальше от больницы. Но все это лишь напоминает мне о той ночи, когда мы потеряли дочь. Тогда мы два часа сидели в нашей машине. Плакали и ломали голову над тем, как выбраться из этого состояния. Я очень отчетливо помню ту ночь. Туман, дождь, слезы, беспомощность, сковавшая грудь от того, что моя дочь умерла и я не могла ее вернуть. Я не могла забрать ее боль, свою собственную и, конечно, не могла забрать боль Ноа. Той ночью, пока мы вместе рыдали, он держал меня в своих объятиях, но сейчас… сейчас он ко мне не притронется. Ноа сидит рядом, смотрит на меня, и, клянусь, я ощущаю его пульс, то, как его темные, мрачные глаза переполняют чувства, а его дыхание такое же тяжелое, как и мое.

Когда поток слез утихает, я спрашиваю:

— Ты в порядке?

Повернувшись на сиденье, я смотрю в его глаза и обнимаю за шею, глядя на поврежденную руку. Мое сердце бьется так сильно, так быстро, что кажется, будто я не могу дышать, и тем не менее я спрашиваю у Ноа, все ли с ним в порядке.

Он хмурится и выглядит так, словно потерялся в мире боли. Не физической, а эмоциональной. Муж ничего не говорит. Не уверена, что может. Его пристальный взгляд источает напряженность — Ноа точно не в порядке. Спустя мгновение он отстраняется от меня и шепчет:

— Поехали домой. — Закрыв глаза, тяжело вздыхает. — Через два часа я должен быть на работе.

Его голос дрожит при каждом сказанном слове, будто он в любую секунду сломается.

Той ночью, когда умерла Мара, Ноа рыдал. Неудержимо. Я никогда не видела его таким. Из последних сил пытаясь дышать, он упал на колени, моля Бога о том, чтобы он не забирал ее. С тех пор я не видела его слез. Даже на ее похоронах. Ноа обнимал меня во время моих срывов так же неловко, как он может кого-то обнимать, но больше никогда не позволял себе скользнуть обратно во тьму той ночи. Его равнодушие берет верх, и он превращается в зомби.