Чтение онлайн

Келли смотрит на бесплодную землю, залитую лунным светом. В ее глазах стоят слезы.

— Думаю, мы должны сводить детей на могилу Мары.

Мое сердце бешено колотится в груди, отчего хватка на руле становится сильнее. Я прислоняюсь к двери.

— Можешь отвести их.

Она смотрит на меня.

— Что?

— Я сказал, что можешь сводить их туда, — отвечаю я. Горло сдавливает от нахлынувших слез, которым я не позволю пролиться.

Свет от фонарей, стоящих вдоль шоссе, освещает ее лицо. Я чувствую, как жена прожигает меня взглядом, а затем с укором спрашивает:

— Так ты не поедешь?

— Ее там нет, Кэл. Это просто ее тело. Я не вижу в этом смысла.

— По крайней мере, хоть что-то. Детям нужно во что-то поверить и увидеть могилу.

— Детям или тебе?

— Не имеет значения, Ноа.

— Так ты сейчас еще и злишься?

— Да. Потому что ты делаешь все возможное, чтобы ее забыть.

Это правда. Но я никогда не хочу в этом признаваться. Мне так проще.

— Да.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что мне больно. Так чертовски больно, что я даже не могу слышать ее имя. Поэтому мне не нужно это гребаное напоминание.

Келли выражает полнейшее разочарование вперемешку с ужасом.

— Я не позволю, чтобы наши дети выросли, не зная о ней. Я отказываюсь ее забывать.

Я тоже не хочу ее забывать. Не хочу, но боль и вина… Я не хочу их испытывать.

Со стоном я провожу рукой по волосам, другой удерживая руль. Во рту пересохло, губы сжаты. Келли больно. Я смотрю в ее измученные голубые глаза, полные слез. Мне надоела эта пустота между нами. Я в ужасе от того, в кого мы превратились с этими фальшивыми улыбками и молчанием.

— Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал?

При этих словах меня окутывают воспоминания. Келли сказала мне то же самое, когда врачи сообщили нам, что рак Мары распространился так быстро и обширно, что она не выживет.

— Я не могу этого сделать, — кричала она, уткнувшись в мое плечо. — Я не могу принять такое решение.

Тогда я сказал ей:

— Мы не можем продолжать лечение.

Мы не могли. Я бы не заставил Мару пережить более тяжелые муки, чем те, через которые она уже прошла. Ее детство закончилось. За последние несколько месяцев ее ярко-голубые глаза стали безжизненными, а тело вынесло много страданий.

Я замираю, тело каменеет от напряжения. Внизу живота я чувствую комок нервов. Мне нужен воздух. Я открываю окно. Но это не помогает. Сглотнув ком в горле, я повторяю:

— Скажи, чего ты хочешь от меня?

Келли вздыхает, по ее щекам текут слезы. Я пристально смотрю на нее.

— Я не должна говорить тебе, что делать.

Я внимательно наблюдаю за ней оценивающим взглядом. Обычно я стараюсь не показывать свои эмоции, но здесь, в машине, в замкнутом пространстве, горечь и предательство очевидны.

— Теперь ты меня ненавидишь?

— Я уже ничего не знаю. — Келли не кричит, но от этого высказывания мое сердце бьется сильнее. — А ты этого хочешь?

Грудь сдавливает. Я не огрызаюсь, но мой ответ звучит решительно:

— Нет.

Я не хотел возвращаться в Остин. По многим причинам. Никогда в жизни. Но здесь мы похоронили Мару, и я знал, что, в конце концов, мы вернемся обратно. Просто не думал, что это произойдет в тот момент, когда наш брак будет висеть на волоске.

Я смотрю на Келли. Она плачет. Я знаю, что сейчас должен протянуть руку и утешить ее, однако не могу этого сделать.

Келли

Он даже не понял, как его выбросили. В буквальном смысле.

(Бедный дневник. Он такого не ожидал)

Дневник, я так зла. Нет, я безумно зла. Существует ли для описания этого состояния подходящее слово? Ноа не хочет посещать могилу Мары. Почему? Почему бы ему не сходить туда? Я не знаю и не могу понять его логику. Честно говоря, дневник, когда я начала писать тебе, то думала, что ты сможешь меня исцелить. Я думала, ты сможешь залечить мои раны. Я подумала, может быть, благодаря воспоминаниям я смогу снова найти себя и понять, когда мы потеряли связь. Я знала, что это произошло, когда умерла Мара, просто подумала, что со временем мы снова сможем обрести друг друга. Я решила, что постепенно Ноа откроется мне, и наши отношения придут в норму. Но как мы можем это сделать, если он постоянно отталкивает меня и не может открыться? Я боюсь, что наши отношения снова на грани, потому что каждый раз, когда он закрывается от меня, мое сердце чуть-чуть остывает. В конце концов, не уверена, хватит ли сил, чтобы пережить это.

***

На ночь мы остановились в Тусоне. В единственном отеле, в котором есть свободные места. В номере только две кровати, поэтому на каждую улеглись по три человека. Оливер, Севи и Хейзел спят на одной кровати, Ноа, Фин и я — на другой.

С Ноа мы почти не разговариваем. Он смотрит на стену. Я смотрю в окно. Слышно только сопение Севи и отдаленный гул светильника где-то за пределами номера.

Так проходит вся ночь, и я не знаю, нужно ли что-то сказать. Часть меня не желает разговаривать, потому что, если муж хочет забыть нашу дочь, может быть, я должна ему позволить сделать это.

День проходит так же, как вчера. Дети сводят Ноа с ума, а я пытаюсь приручить маленьких монстров. При этом мне кажется, что муж смотрит на меня так, будто эта поездка была худшей идеей на свете.

Мы въезжаем в Остин около трех часов дня, и, как я и ожидала, первой же просьбой Хейзел было:

— Давайте навестим Мару.

Я смотрю на Ноа, зная, что он не откажет ей, потому что мы буквально в пяти минутах езды от кладбища, которое находится по пути к дому его родителей.

Ноа тут же напрягается и поворачивает налево, направляясь к дороге, ведущей на кладбище. Судя по его лицу, ему не нравится эта затея. После смерти Мары он всего один раз был на ее могиле. В годовщину. Пока мы отмечали ее день рождения с кексами в виде единорогов и розово-серебристыми воздушными шарами, Ноа держался в сторонке и ничего ей не сказал. Я боялась, что сегодня будет то же самое.

Глубоко вдохнув, Ноа паркуется. Выйдя вместе с детьми из машины, я оглядываюсь на него, держа Фин на руках.

— Ты идешь?

Он качает головой.

— Давай ты пойдешь одна.

Я захлопываю дверь и ухожу, не оглядываясь. Пошел он на хрен. Если он не может просто прийти и взглянуть на могилу дочери, я отказываюсь делать это с ним.

Шагая рядом со мной, Оливер оглядывается через плечо.

— Папа не идет?

Я обнимаю его за плечи, Хейзел и Севи бегут впереди нас.

— Думаю, ему просто нужно немного побыть в тишине.

Оливер замедляет шаг, когда мы приближаемся к дубу, рядом с которым похоронена Мара. Я ненавижу чувство, с каждым шагом зарождающееся в моей груди, и осознание того, что больше не увижу ее лица, даже не почувствую ее присутствие, потому что в некотором смысле Ноа прав. Здесь только ее тело. Мне хочется, чтобы было что-то большее, но лишь потому, что я хочу вернуть своего ребенка. Я не хочу навещать ее здесь. Я хочу держать ее на руках. Но мне приходится навещать ее, если в этом есть смысл. Да, здесь просто ее кости, разлагающееся тело ребенка, который не должен был умереть раньше меня. Тело, которое мне не удалось защитить.