Чтение онлайн

Угрозы были вполне определенные. Странно, я же ничего не пыталась предпринять. Или эти мои поездки - расценивались, как попытки исчезнуть, скрыться, как новые и новые расходы, на которые я развожу преследователей.

Тяжелые размышления приводили меня в постоянным слезам. Я плакала каждый вечер, и уже ничто не могло меня сдерживать. Лицо опухло от постоянных ночных слез. Я ничего не соображала.

На что и на кого я могла рассчитывать. Кто мог мне помочь? К кому обратиться. Я устала.

В последний день за нами не приехал автобус. Мы стояли с ребенком у подъезда гостиницы, скоро уже пора было вылетать из Барселоны, а автобуса не было и не было. Слава богу - у меня осталось несколько монеток. Я позвонила из автомата гиду. Слава богу - у меня был телефон нашего гида. Она очень удивилась, что автобус к нам не заехал, и сказала стоять у подъезда, там, где стоим. Час страха, сменился автомобилем, высланным за нами. Он довез нас в аэропорт.

Я прошла весь самолет вдоль и попрек. Я рыскала глазами по этому сборищу -сплошь знакомому друг с другом. Они это даже и не скрывали. Целый самолет был знаком между собой, как маленький отдельчик одного предприятия.

Я прошла паспортный контроль последней. Я хотела видеть - кто все это дело ведет. Кто и что это за сволочь, что мучает ни в чем не повинную семью, ничего не знающую и ни в чем не замешанную.

Ну, каюсь, я думала, что я самая умная, и хотела квартиру, машину, дачу, и прочее... Но кто не мечтает обо всех этих... глупостях... как я потом поняла...

Теперь я понимаю, что я не могу войти в этот круг, да и не хочу я туда больше.

Спустя три года эта худенькая хрупкая женщина из Самары или Саратова приехала ко мне в гости вместе с дочкой. Я до сих пор удивляюсь людям, которые сначала изрыгают угрозы, а потом рвутся в гости. Неужели она думает, что я стала ее подружкой... Доводить и преследовать меня в Барселоне и потом... хотя... может и ее приезд в гости был тоже заданием? Так же как и в Барселоне... Но вид работы не оправдывает ее исполнителя...

Мы сидели с дочкой в макдональдсе. На руках у нас был щенок пойнтера, радостно глотавший котлеты.

– Рита!
– я не могла поверить собственным глазам.

Думала, что эту парочку я не увижу больше никогда. Они "случайно" оказались в тушинском Макдоналдсе! И поехали с нами на дачу.

Страх все глубже и глубже заползал в мою душу, не оставляя надежды на хороший конец, да и вообще хоть на какой-то конец всего этого.

А финал был далеко. Им даже не пахло, и о нем даже никто не говорил. Сейчас, вспоминая все это, я удивляюсь, как я тогда не чокнулась. Страх, это очень сильное чувство само по себе, а страх за своих близких - бессилие и безнадежность - сворачивает мозги напрочь. Я могла только бояться.

Боялась я всего.

Назрела необходимость идти к стоматологу. Я привыкла следить за собой, и особенно за своими зубами. Я пребывала в блаженной увере6нности, что, если бы каждый человек следил за собой и регулярно посещал бы стоматологов, то никто без зубов бы не остался.

После Барселоны я подстриглась до ежика.

И вот тут мне пришлось испытать настоящую физическую пытку. Сделав укол, мне драли нерв в живую. Издеваясь надо мной и рассказывая невероятные сказки о том, что укол якобы не подействовал. Я не наркоман, чтобы на меня не действовала анестезия.

Я не маленькая, и знаю, как и что действует.

Однако тут в кресле я растерялась. Когда тебе дерут в живую нерв да еще и причитают - потерпи немного - сейчас уже хвостик остался - поневоле думаешь - врач знает, что делает.

Но потом я взбунтовалась.

– Слишком больно - терпеть не могу.

– Хорошо, я заложу мышьяк, придешь потом.

Зуб я сходила и удалила ночью, у хирурга. Оставлять его было нельзя.

И вот тут я решила объявить голодовку. Я так и сказала это вслух.

– Я объявляю голодовку! Либо вы прекращаете меня преследовать, либо я перестаю есть.

Какая глупость. Только сейчас я понимаю, что объявление голодовок это все такие смехотворные глупости, что смешно все это, что нет никому дела, как ты и что, и все дело не в том, что ты угрожаешь и что ты голодаешь, а в том, чтобы изменилось твое сознание, чтобы ты прошел через унижение поражения, бессилия и собственной незначимости.

Ты - никто и звать тебя никак, ты пылинка, ни кому ненужная, незаменимых нет.

Да, все так, но слишком много ходило за мной людей, слишком дорого я стоила, вернее не я, а те преследования, слежка, и что там еще, сколько людей! Сколько людей задействовано во всем этом. А зачем? Что я могу? Зачем все это делать, чтобы выдрать мне зуб?

Как смешно сейчас об этом вспоминать. Мой зуб мне казался дороже всего на свете. Никак и никакие блага не могли в моих глазах окупить мой собственный почти целый родной зубик.

И я начла голодовку.

Она была неполной. Я пила кофе, это я позволила себе, и в кофе я наливала сгущенку. Начала я голодать в октябре, пятого числа.

Голодать тяжело первую неделю. Сносит крышу конкретно. Кажется - вот лежит кусок хлеба - почему бы не положить его на зубы, не пожевать. Сознание уходит от вида куска, любого, даже черствого черного хлеба. Хочется не есть, не именно есть, а хочется жевать, что-то пережевывать, что-то ощущать на языке и во рту. Особенного голода с кофе и сгущенкой я не чувствовала, а вот жевать хотелось.

К концу месяца я стала готовить всякие вкусности по ночам. Спалось очень плохо. И первые недели я старалась не выходить, опасаясь голодных обмороков и неприятностей. Но потом я стала ходить в магазины, и по ночам, когда спать было невозможно - я стала делать запеканки.

Но есть - я не ела. Я твердо держалась, полностью уверенная, что в моей кухне полно камер, следящих за всем, что я делаю и ем.

Ничего не менялось. Никто не отступал. Все так же на улицах во всех моих передвижениях меня сопровождали усатые сыщики.

Но... Держаться до смерти мне не удалось. Перед самым новым годом заболел живот.

Да, я сдалась.

– Ну и чего ты добилась?
– спросила меня бывшая одноклассница, позвонившая мне вдруг ради этого вопроса.
– Зачем ты бунтовала?

– Я не знаю, но попробовать-то стоило.

Настроение было хуже, чем обычно. Одно радовало меня - кашедь вдруг прошел. Я перестала кашлять, но слегла с больным кишечником. Племянница приезжала делать мне капельницы. Она не могла попасть в вену по десять раз. Все руки были исколоты до синевы, как у наркоманки. Я лежала, и чувствовала температуру, с ужасом предполагая худшее - рак.

– Вы знаете, как я волосы в последний раз покрасила?
– слышала я в очередях, и далее следовал рассказ, как я красила волосы в последний раз. Все, вплоть до самых интимных подробностей я слышала о себе в автобусах и магазинах.