Чтение онлайн

Зачем это делалось? Чтобы показать, что ни один мой шаг не остается незамеченным. Что все мои действия под наблюдением. Я полностью под контролем.

Постепенно я снова стала выходить. Месяц я провалялась дома на диване, перед телеком, с температурой. Но я все еще смеялась.

– Запомните нас веселыми!
– вечно повторяла я, как будто все это была чья-то шутка, очень веселая, схожая с объяснением в любви.

Да, вот насчет любви - это точно - были ассоциации. Даже непонятно - откуда они возникали. Как будто я держала осаду влюбленного в меня до безумия человека, который не дает мне прохода, не дает мне дышать, не дает мне жить самостоятельно.

Да и сами они разыгрывали эту карту.

– Моя любимая в луже, - часто я слышала рядом.

Непонятно только, что это была за лужа, я ничего не понимала. Лужа мерзости их работы и их самих, способных на такое.

И это так раздражало, убивало, я не знала правил, я не знала, что это за игра, я ничего не знала, и так страшно и неприятно участвовать в игре против воли, и быть при этом дичью.

То что меня ловили - было очевидно.

И вот пропала выставка.

Это было так неожиданно. Я все могла предположить, но украдена выставка. Или...

Я нужна им как художница?

Художника нет без его картин. И тут меня просто стерли.

– У вас все мои координаты.

– А почему вы сами сюда не приходили?

– А картины где? Вы сняли - и что на улице все раздарили?

– Нет, снесли в подсобку.

– Показывайте, где подсобка.

Подсобка была пуста. Тут было что угодно, но моих картин тут не было.

Я шла в распахнутой шубе и думала о том, как я попала в этот чертов отель.

Мне так хотелось сделать выставку. Так хотелось. Моя одноклассница.

Да, точно это была она. Она позвонила и предложила ренессанс - олимпик пента хоутель. Она проверяла его по своей части. Налоговая инспекция.

Она дала телефон. Кто же был этот мен... Не помню. Да нет, я и не знала...

Наверное, в той же области - какая-нибудь финансовая отчетность в отеле. Может, заведовал фин отделом. Русский. Хотя там было полно иностранцев.

Константин Палыч.

Это была отдельная история. Как в другой жизни. Когда я была свободна. Самая дурацкая, смешная история из моих похождений.

Мы встретились в пенте. Сидели в кафе. Это был невысокий, очень невысокий, солидный мужчина... Со строгим и не улыбающимся лицом. Наверное, он изображал начальника. Играл роль начальника. Он вроде и был начальником.

С серьезным лицом он сидел и пил кофе. Я тогда только что вернулась из Барселоны и рассказывала ему о каталонцах. Он помалкивал. Делал умное лицо.

– Я поговорю насчет выставки. Конечно. Скажу руководству. А вы звоните.

Когда же, когда же - все что я могла спрашивать - когда примут, или, когда отстанут. Мне тогда не приходило в голову, что цена всего этого мероприятия зашкаливает, и что речь идет не о том, о чем я думала. Совсем не о том. И говорить о принятии в масонство, или...

Или убьют...
– это мысль ужасала. Если я им не подойду - они убьют всех, и меня, и дочку, и мужа.

Но я уже не могу. Может, мне лучше самой умереть?

Я и это тоже пробовала, но пока еще была жива надежда, и я могла часами стоять ночью на подоконнике открытого окна на пятом этаже, не в силах шагнуть в пустоту.

А как хотелось жить! Больше всего на свете хотелось жить...

По-любому.

Так, не так, этак, но жить, членом или не членом, но свободной. Я мечтала о свободе, я бредила ей. Свободно пройтись, свободно разговаривать, не следить за каждым своим движением, каждым жестом, каждым пуком, каждым словом.

И я все еще пыталась понравиться.

Как тяжело шло ко мне понимание.

Я снова стала бегать. Снова стала краситься, снова стала прихорашиваться.

Я снова почувствовала себя звездой.

А это была всего лишь передышка после голодовки. Немного меньше издевались, немного меньше говорили у меня за спиной.

И вот весна.

Дача.

Соседи разговаривают со мной текстовками. Опять угрозы.

– Ты не делаешь, что я говорю.

Это у меня прямо под окнами. Говорится громко. С кем он разговаривает этот сосед, даже не видно, но каким тоном.

– Я тебя предупреждал. Я тебя просто зашибу. Ты что, думаешь, тут в игры играют. Косточек больше не будет.

Это был поздний вечер. Часов 11. Темнота сгущено окрашивает все вокруг.

И тут я не выдержала. Хватит. Да сколько же можно!

– Вы мне правила объясните - прокричала я в темноту.

– Я не знаю, что вы от меня хотите!

Я лихорадочно стала перебирать, что могло им так не понравиться.

Что?

Когда же я допустила оплошность?

Наверное, в поезде. В поездах и автобусах они доводили меня здорово. Я занимала свободное место и тут же, рядом садилась пьяная компания и начинала ко мне приставать. Или просто ругаться матом. Или блевать. Или что-то в этом роде.

Да, точно! Как я могла забыть! Я же бежала вдоль всего поезда, решив, что не буду терпеть такое сопровождение! Рядом сели три парня и стали ругаться, определенно посматривая на меня. Я встала и перешла в другой вагон - благо поезд был не битком. Рядом снова нарисовались уже подвыпившие персонажи, и уже просто падали на меня, я снова перешла в другой вагон, и так я дошла до конца, перебегая с места на место. Следом двигались и непьяные личности - я точно их опередила - потому что это была вполне приличная женщина, которая смотрела на меня и улыбалась. Я меняла место, двигаясь по вагонам поезда, она появлялась прямо передо мной, смотрела прямо на меня и улыбалась именно мне - смеясь моему нетерпению и возмущению. Наверное, она была автор всей этой заварухи. Иначе чего она шла и шла за мной по вагонам, наблюдая как реагирую на появление новых и новых неудобоваримых соседей.

Все это было уже неважно, - угрозы неслись уже громко, на всю линию дачного поселка.

Нервы мои не выдержали.

Я встала посреди дома и крикнула

– Я терпеть не буду. Хотите убивать - убивайте!

Я смотрела на лампы, на стены, я не знала, где камера и хотела крикнуть это прямо в глазок, в объектив, в глаза тем, кто издевался надо мной изо дня в день!

Тогда я еще не знала, что такое издевательства. Я еще не знала, что значит жить - когда тебя убивают изо дня в день.

Я выкрикнула свою ненависть и взяла рюкзак.

Вышла в темноту.

Линия, где были фонари, быстро кончилась, я оказалась в темном поле, которое нужно было пересечь, чтобы оказаться на дороге. Поле...

Тут было не так уж темно, было небо, на нем что-то да мерцало и было видно тропинку - прорезающую поле сквозь траву, и ведущую на шоссе, в деревню, в магазин и лес.

Шоссе. Я не стала голосовать. Зачем! Чтобы снова увидеть подсадную утку, нагло и с ненавистью рассматривающую меня. Как они мне все надоели. Я готова была своими руками задушить каждого из этих наглых проходимцев, что в поисках работы соглашался на такую.