Чтение онлайн

Я чувствовала себя немного оцепеневшей, словно всё происходило не со мной. Я столько лет слышала истории об этой женщине по имени Вера, а теперь она сидела передо мной.

Это была та самая женщина, которую Аналия любила настолько, что предпочла её отпустить.

— Я всё ждала, когда смогу с тобой встретиться, — сказала Вера, усаживаясь рядом. — Но это неожиданно. Всё в порядке?

В ответ я полезла в сумку и достала её письмо. Оно немного помялось, застряв в кошельке, но я разгладила его и протянула обратно.

— Простите, — сказала я, потому что не знала, с чего ещё начать.

Она нахмурилась, беря в руки нераспечатанное письмо.

— Ох, — прошептала она, и в глазах появилось понимание. — Она…

Есть вещи, которые трудно сделать — сложное деление без калькулятора, марафон на сто километров, успеть на пересадку в Лос-Анджелесе за двадцать минут, но это было несравненно сложнее. Подобрать слова, заставить себя их произнести, научить рот формировать их… научить сердце их понимать.

Я бы не пожелала этого никому.

— Она ушла, — выдавила я, не в силах поднять на неё взгляд, изо всех сил стараясь держать себя в руках, не дать себе распасться. — Примерно полгода назад.

Она резко вдохнула, сжала в руках письмо.

— Я не знала, — тихо сказала она. Опустила взгляд на письмо, затем снова посмотрела на меня. — Ох, Клементина.

Она потянулась ко мне и крепко сжала мою руку.

— Видишь ли, я недавно вернулась в город. У моего сына тут работа, и я хотела быть поближе к нему, — заговорила она, словно цепляясь за слова, чтобы не зацикливаться на сказанном. Она ушла. Она сглотнула, справляясь с нахлынувшими чувствами, и после короткой паузы спросила:

— Можно спросить, что случилось?

Мне хотелось ответить «нет», но не потому, что я стыдилась. Я просто не была уверена, что смогу говорить об этом, не разрыдавшись.

Поэтому я вообще об этом не говорила. Ни с кем.

— Она… она плохо спала, и врач прописал ей лекарства какое-то время назад. И она просто… — Я столько раз репетировала эти слова, но сейчас все они меня подвели. Я не знала, как объяснить. Я делала это ужасно. — Соседи вызвали проверку на Новый год, когда она не открывала дверь, но было уже поздно. — Я сжала губы, пытаясь сдержать подступающий из груди всхлип. — Она просто заснула. Она приняла достаточно, чтобы знать, что не проснётся. Они нашли её в её любимом кресле.

— В голубом. Ох… — Голос Веры дрогнул. Она выронила письмо и прижала руки ко рту. — Ох, Энни.

Потому что что тут ещё скажешь?

— Прости, — прошептала я, вдавливая ногти в ладони, концентрируясь на резкой боли. — Говорить об этом… невозможно. Прости, — повторила я. — Прости.

— Ох, милая, это не ты. Ты ни в чём не виновата, — сказала она.

Но я ведь виновата, разве нет? Я должна была увидеть знаки. Я должна была её спасти. Я должна была…

А потом эта женщина, которую я знала лишь по рассказам тёти, обняла меня и прижала к своей тёплой блузке цвета жжёного апельсина. И это было разрешением. Тем, которого я не давала себе уже шесть месяцев. Разрешением, которого я ждала, когда сидела в квартире тёти, а горе душило меня, заполняя каждый угол. Я думала, что уже позволила себе почувствовать это. Но на самом деле я не разрешала себе плакать — я приказала себе быть сильной. Быть в порядке. Я говорила себе, снова и снова, что должна быть в порядке.

И вот, наконец, кто-то дал мне разрешение сломаться.

— Это не твоя вина, — прошептала она в мои волосы, когда из моего горла вырвался сдавленный всхлип.

— Она ушла, — прошептала я, голос срывался. — Она ушла.

И она разбила мне сердце.

Эта женщина, которую я никогда не знала, которую представляла только по историям тёти, держала меня в своих объятиях, пока я рыдала. И плакала вместе со мной. Я плакала, потому что она ушла. Просто ушла, а я бежала за ней, хватая воздух, но так и не смогла её догнать. Она ушла, а я осталась. И столько всего, что она больше никогда не сделает. Восходов, которые она больше не увидит. Рождественских праздников на площади Рокфеллера, на которые больше не пожалуется. Пересадок, которые не успеет поймать. Вина, которое мы больше никогда не будем пить за её жёлтым столом, пока она готовит феттучини, который у неё никогда не получался одинаково.

Я больше никогда её не увижу.

Она никогда не вернётся.

Я сидела, зарывшись лицом в плечо Веры, и вдруг почувствовала, как что-то рушится, освобождая меня. Вся скорбь, вся боль, которые я сдерживала, хлынули наружу, как прорвавшаяся плотина.

Спустя какое-то время мы, наконец, разомкнули объятия. Вера принесла коробку с салфетками и промокнула глаза.

— Что стало с квартирой? — спросила она.

— Она оставила её мне в завещании, — ответила я, потянувшись за несколькими салфетками, чтобы утереть лицо. Оно было горячим и опухшим.

Она кивнула, выглядя немного облегчённой.

— Ох, это хорошо. Ты знаешь, что она была моей, до того как твоя тётя её купила? Ну, не совсем моей, я её арендовала у одного старого ворчуна, который заламывал цены. Он умер, мне пришлось съехать, а его семья продала её Аналии. Я не думаю, что они когда-нибудь поняли, что это значит.

Это удивило меня.

— Они не знали?

— Нет, они там никогда не жили, но арендаторы знали. Человек, у которого я забрала эту квартиру, предупредил меня. Он сам узнал об этом самым трудным способом. Думал, что кто-то ещё имеет ключ от квартиры и постоянно заходит, переставляет вещи! А потом он узнал её имя и понял, что женщина, которая к нему «вламывалась», умерла почти пять лет назад, — Вера покачала головой, но при этом улыбалась, вспоминая. — Я почти не поверила ему, пока это не случилось со мной… и тогда я встретила твою тётю!

Она не казалась мне той Верой, о которой рассказывала моя тётя. Эта Вера выглядела собранной, носила жемчужное ожерелье и выглядела так же безупречно, как и её аккуратно обставленная квартира. И если некоторые детали были другими… может, и история моей тёти тоже была не такой, как я думала.

— Почему у вас не получилось? — спросила я.

Она пожала одним плечом.

— Не могу сказать. Думаю, она всегда немного боялась, что хорошее однажды закончится. А мы были чем-то хорошим, — сказала она с таинственной улыбкой, проводя большими пальцами по восковой печати на письме. — Я никогда больше никого так не любила, как её. Мы поддерживали связь через письма, иногда раз в два месяца, иногда раз в два года, рассказывали друг другу о жизни. Я не уверена, жалела ли она когда-нибудь, что отпустила меня, но мне хотелось бы… мне хотелось бы бороться за нас немного сильнее.

— Я знаю, что она думала об этом, — ответила я, вспоминая ту ночь, когда моя тётя рассказала мне всю историю. Как она плакала за кухонным столом. — Она всегда жалела, что всё так закончилось. Но, думаю, она боялась… потому что… квартира, сама понимаешь. То, как вы встретились.

Её губы тронула лукавая улыбка.

— Она так боялась перемен. Боялась, что мы отдалимся друг от друга. Она не хотела разрушить то, что у нас было, поэтому сделала то, что умела лучше всего — сохранила это для себя. Эти чувства, этот момент. Я так злилась на неё, — призналась Вера. — Годы. Годы я была на неё зла. А потом перестала. Такой она была. И я любила её всю, со всеми её недостатками. Это был её способ жить, и он не был только плохим. В нём было много хорошего. Воспоминания… хорошие.

Я заколебалась. Как они могут быть хорошими, если она нас оставила? Если последнее, что у нас от неё осталось, — вкус лимонных леденцов?

Вера сжала мою руку.

— Воспоминания хорошие, — повторила она.

Я закусила губу, чтобы она не задрожала, и кивнула, смахнув слёзы тыльной стороной ладони.

Кофе, который она принесла, давно остыл, и ни одна из нас так и не притронулась к нему.

Телефон завибрировал. Я была уверена, что это Дрю и Фиона, беспокоящиеся, в порядке ли я. Наверное, мне действительно пора было вернуться к ним.