Чтение онлайн

Я научился приблизительно определять температуру наружного воздуха по высоте этой границы над полом. Сегодня она остановилась где-то на уровне 50–60 сантиметров, а это означало, что температура снаружи около минус 40 градусов — еще одно независимое подтверждение верности показаний официального термометра экспедиции.

Опять, и опять некстати, сегодня долго не запускалась наша печурка, так что снова потребовалось вмешательство доктора. Полвосьмого удалось вскипятить чайник и отогреть в нем сардины — да, да, мы отогреваем сардины именно таким образом: опускаем их в кипяток прямо в жестяных банках. Радиосвязь сегодня была в два раза лучше, чем вчера: сегодня мы слышали всех, а нас — никто. Из сообщений Крике мы поняли, что Брайтон наконец вылетел в сторону холмов Патриот, но непогода застигла его, если судить по последним координатам, в районе к востоку от горы Рекс, заставив совершить вынужденную посадку. Координат места его посадки Крике не знал. Из последних сообщений Брайтона ясно было только, что у них метель от северо-запада и довольно плотная. После этого связь с самолетом прервалась, и оставалось только ждать и надеяться, что у Брайтона и еще у троих находящихся с ним вместе пассажиров все в порядке. Мы находились во власти другой циклонической системы — от юго-востока, — отличавшейся от брайтоновской, по-видимому, только более низкой температурой. Крике успокоил и его, и нас, сообщив, что такая погода, а точнее, непогода, продержится еще двое суток.

После ужина, который достойно завершили спагетти с сыром (с мясом опять вышла осечка: оно никак не хотело поддаваться нашим зубам — одни жилы!), Этьенн сказал мне, что сегодня перед остановкой Уилл опять лупил собак. И это в такую погоду и в такой день, сразу после гибели Тима! Уилла взбесило то, что собаки стали терять след в конце дня, когда видимость ухудшилась.

Иногда у меня складывалось такое впечатление, что собаки для Уилла являются лишь средством передвижения, чем-то вроде автомобиля, который должен работать исправно от заправки до заправки без каких бы то ни было проявлений эмоций и чувств, которые как раз и отличают живой организм от механизма.

Сегодня первый раз заснули без всяких надежд на улучшение погоды — уж очень свирепо задувал ветер.

«Когда весна придет, не знаю!» — пропел я сегодня утром, едва приоткрыв глаза и увидев на потолке прямо над собой махровую бахрому инея, покрывающего потолок и все вещи, оставленные с вечера на просушку: носки, маклаки, — все, что висело и лежало на сплетенной из веревок сетке, укрепленной под потолком палатки.

Ветер свистел не так свирепо, как вчера, и воздух казался более прозрачным и светлым, несмотря на туман. Термометр уперся в ту единственную точку на шкале, где и Фаренгейт, и Цельсий пребывают в полном согласии — минус 40 градусов.

Пирамида Джефа и Кейзо уже жила, пробудившись, полнокровной жизнью, в то время как в американо-китайском квартале царила сонная тишина. Мне стоило больших трудов добиться от профессора хоть слабой ответной реакции на мои многократные призывы проснуться. Сначала я даже стал подумывать, что Дахо и Уилл подмерзли в эту ночь, но профессор, к счастью, вовремя развеял мои сомнения. «Вэри колд», — услышал я сдавленный профессорский голос, уже убегая от палатки, ибо действительно было очень холодно.

Этьенн сидел необычно грустный, я же пребывал в приподнятом настроении, обычном для меня, когда я возвращался утром в палатку после приятной во всех отношениях, особенно в такую погоду, снежной процедуры. Осознание того, что на сегодня эта процедура позади, и предвкушение предстоящего завтрака очень вдохновляли меня. Жан-Луи пожаловался на сильную головную боль и озноб. Я посоветовал ему надеть парку, и он покорно согласился. На свежем (и даже более чем свежем) воздухе ему стало полегче — скорее всего он просто-напросто угорел от керосиновой лампы. Накануне вечером мы очень тщательно окопали палатку и задраили вентиляционное отверстие, поэтому в палатке наверняка было мало кислорода. Так или иначе, но к Этьенну вернулась его постоянная готовность пошутить, а это говорило о том, что ему действительно полегчало.

Сегодня двигались очень медленно, и я без труда сумел оторваться от головной упряжки. Собаки, наверное, не совсем еще пришли в себя после вчерашнего шторма, да и скольжение при такой низкой температуре было не слишком хорошим. К полудню небо прояснилось, появилось солнце и идти стало намного веселее, несмотря на то что ветер завернул круче к югу и стал практически встречным.

Сегодня я впервые решил пообедать во время обеденного перерыва, бросив бесплодные попытки оживить озонометр. Теперь, кажется, впервые и ему, и мне хорошо. Я не спеша попил горячего молока, погрыз сыра, предварительно оттаяв его в чашке с горячей водой. Такой хороший обед улучшил и без того неплохое настроение, и все послеобеденное время прошло быстро и незаметно. Этьенн тоже встал на лыжи и пошел следом за мною — так мы и финишировали с интервалом 15 минут.

«Поздравляю вас с серебряной медалью, коллега, — сказал я ему на финише. — Теперь наша палатка наверняка займет первое место в зимнем многоборье ГТО». Мне показалось, что Этьенн не совсем понял, в каком именно виде спорта займет первое место наша палатка, но, будучи от природы не занудой, не стал выяснять, что я имел в виду, а с достоинством принял мои поздравления. Мы обнялись.

Поскольку этот финиш был всего-навсего одним из многочисленных промежуточных финишей на этом этапе гонки, нас никто не встречал, никто не набросил на наши разгоряченные спины одеяла и не предложил горячего чаю. Мы стали понемногу замерзать. Минут через пятнадцать, когда подошла основная группа собак и лыжников, на победителей было жалко смотреть.

Как приятно и легко ставить лагерь при отсутствии ветра! Да и сама палатка внутри выглядела очень уютно. Солнце делало желтые стены палатки теплыми как на вид, так и на ощупь — никакого инея и льда. Уставшие за целый день от белого цвета глаза отдыхали в пестроцветном внутреннем мире палатки. Сегодня, как победители гонки, мы с Этьенном позволили себе после ужина десерт. За дело взялся я, правда, не имея никакой определенной идеи, но помня усвоенное с детства правило: «Смешение хороших продуктов в любых пропорциях очень часто приводит к неожиданным результатам».

Для начала я растворил в средней по размерам кастрюле сухое молоко и огляделся вокруг в поисках чего-либо, годящегося в качестве первого ингредиента. Заметив мои раздумья и, видимо, опасаясь, чтобы они не привели к неожиданным результатам уже с самого начала, Этьенн со свойственным ему тактом повел глазами в сторону лежащего рядом со мной полиэтиленового мешочка с грецкими орехами. Начало было положено. Дело пошло быстрее. Этьенн время от времени отрывался от своего дневника и провожал взглядом каждый новый продукт, опущенный мною в кастрюлю. Далее последовало: сушеные абрикосы, сушеная смородина, какао, галетные крошки.

В результате образовалось нечто весьма неприятного цвета, но чрезвычайно вкусное. Только прикончив причитающуюся долю десерта, Этьенн смог оторваться от него и спросить: «Как это называется, Виктор? Дай рецепт!» Я уверенно, будто заранее знал, что получится в результате моей кулинарной деятельности, ответил: «Это блюдо мы называем «русская тюря с использованием экспортных присадок». Этьенн был удовлетворен, несмотря на то что его очередная, пятая по счету, попытка выхода в эфир окончилась неудачей — на этот раз и мы никого не слышали.

Вечером с юго-восточной стороны горизонта были отчетливо видны большие заснеженные горы — это уже Элсуорт. За сегодняшний день прошли 20 миль. До следующего склада с продовольствием на нунатаке Фишер осталось 100 миль. Лагерь в координатах: 76,5° ю. ш., 85,1° з. д.

Потерпев неудачу в многочисленных попытках сбить нас с курса, юго-восточный ветер после непродолжительной вчерашней паузы решил попробовать с запада и к утру набрал силу. Гонимая им тяжелая низкая, типично западная облачность медленно поднималась с горизонта и заслонила светло-голубое рассветное небо. Вскоре от него осталась только тоненькая розовая, подкрашенная солнцем полоска. Горы скрылись из вида. Быстро теплело, утром температура была уже только минус 34 градуса. Пошли курсом на южную оконечность замеченного вчера горного массива. Если судить по карте, это должен быть хребет Сентинел, являющийся северной оконечностью огромной горной страны Элсуорта. Нам предстояло обогнуть этот высочайший горный массив Антарктиды с запада и пройти вдоль него в направлении к полюсу по меньшей мере 500 километров. Горные вершины Элсуорта должны были разнообразить наш пейзаж как минимум в последующие две недели.