Чтение онлайн

Всю первую половину дня стояла прекрасная погода. Я шел по солнцу, так как при отсутствии данных о координатах не слишком доверял компасу. К полудню упряжка Уилла отстала настолько, что мне пришлось остановиться раньше. Погода быстро портилась, наползла облачность, ветер стал резче, похолодало. Воспользовавшись затянувшейся паузой, пока не подошел Уилл, я пригласил известного специалиста в области ранней диагностики беременности доктора Этьенна осмотреть Тьюли. Этьенн пощупал собаке живот, пересчитал соски и глубокомысленно изрек: «Скорее всего она беременна!» Мы с Джефом, пропустив это очевидное замечание мимо ушей, почти в один голос спросили: «Когда?» Этьенн еще раз посмотрел на Тьюли: «Судя по состоянию ее сосков, дней через десять, я думаю». Мы тогда не знали, насколько это было близко к истине, но во всяком случае это была уже конкретная информация, на основе которой надо было принимать решение о судьбе потомства. Джеф был настроен решительно. «Я не хочу терять собаку в такой ответственный момент. Тьюли — лучшая из всех наших вожаков, и с ее потерей, я имею в виду, если мы позволим ей рожать, мы не сможем сохранить такой высокий темп движения, как сейчас, поэтому я предлагаю весь помет, — тут он сделал паузу, подбирая нужное слово, — изолировать от нее сразу же после родов». Мнения разделились. Кейзо был за то, чтобы все потомство сохранить, и даже вызвался посадить роженицу на свои нарты. Уилл сказал, что это целиком зависит от Джефа, как хозяина собаки, и он не хочет вмешиваться. Этьенн колебался, но был, кажется, ближе к позиции Кейзо. Профессор воздержался от обсуждения, но, мне думается, разделял озабоченность Джефа, безусловно, доверяя его богатому опыту. Я считал, что надо отправить Тьюли на Восток ближайшим самолетом и затем далее в Мирный, чтобы она смогла спокойно родить в приличных условиях, при этом я как пойнтмен брался выполнить увеличивавшийся в случае ее отъезда на роды объем работ, связанных с прокладкой курса. Тьюли, не подозревая, что решается ее судьба, лежала рядышком, пряча морду от начинавшего мести снега. Так и не придя к единому мнению, мы продолжили маршрут, поскольку за время почти часового перерыва здорово подмерзли.

Во второй половине дня погода резко ухудшилась. Очевидно, профессор был не на очень хорошем счету там, в небесной канцелярии, а может быть, просто Антарктида злилась на него за то, что он, будучи никаким лыжником, все-таки успешно преодолевал один из труднейших ее маршрутов, причем не просто преодолевал, а с огромной пользой для своей посягающей на ее антарктические секреты науки. Видимость порой падала до 200 метров, но, к счастью, застругов было поменьше, чем в первой половине дня. Ветер был практически попутным, и поэтому мы двигались очень быстро. К концу дня мы остановились в 25 милях от предыдущего лагеря. Сегодня наконец-то были получены координаты за вчерашний день, порадовавшие своей близостью к ожидаемым нами. Вечером, преодолевая штормовой ветер и начавшуюся метель, мы пошли в гости к профессору. Я вручил ему уже ставший традиционным подарок: часы «Ракета», а также ставшую уже традиционной поэму. Поэма понравилась. Привожу ее здесь в собственном переводе:

День рождения профессора мы встретили в координатах: 83,0° ю. ш., 106,2° в. д.

Метель, продолжавшаяся всю ночь, полностью засыпала наши двери, и поэтому, прежде чем вылезти наружу, я должен был каким-то образом, не выходя из палатки, немного освободить дверь от снега. Я лег на спину на спальный мешок и, упершись обеими ногами в дверь, несколькими судорожными и в то же время энергичными толчками немного ослабил давление снега на тент палатки. Этого было достаточно, чтобы открыть двери и выползти наружу. Остальные раскопки я провел уже с помощью лопаты, не переодеваясь и оставаясь, к великой радости собак, в том же скромном одеянии, в котором вышел принять снежный душ, а именно: в часах. Во время раскопок погода казалась мне неприятной и главным образом потому, что совершенно отсутствовал контраст, что сулило нелегкий день, однако уже через четверть часа, когда я вторично отправился в свое турне между остальными палатками, четверть горизонта была голубой. Настроение сразу улучшилось. Однако весь день проходил под знаком борьбы между клубящимися с южной и западной сторон горизонта тяжелыми темно-серыми тучами и солнцем. Когда солнцу удавалось пробить брешь в этом плотном экране, все вокруг сразу оживало: поверхность ледника раскрашивалась голубыми тенями застругов, поднимаемая ветром мелкая снежная пыль искрилась на солнце, да и свист ветра уже не казался таким печальным и безысходным. Но чаще все-таки побеждали тучи, и тогда все вокруг гасло, приобретая мертвенно-серый, однообразный цвет. Моя тень, которая в унисон с порывами ветра, трепавшего штормовку, изменяла свои очертания, уже не могла служить мне единственным надежным указателем правильности движения, так как растворялась в этой серой мути, а я опять не видел ничего, кроме беспокойной стрелки компаса и концов фиолетовых, нацеленных в неизвестность лыж.

Победителем в этой борьбе стали тучи: ветер стих, и установилась самая что ни на есть настоящая белая мгла, контраст исчез совершенно, и всю вторую половину дня пришлось изрядно покувыркаться на лыжах. Правда, к вечеру прояснилось, но опять ненадолго — нечего было и думать о том, что Брайтон отыщет нас завтра, если такая погода сохранится. Сегодня вновь, как и в первые месяцы нашего пути, мы почувствовали себя ближе друг к другу, более зависимыми друг от друга, более нужными друг другу. Нас объединила непогода, и сегодня мы все были по одну сторону баррикады, снежной баррикады, по другую сторону которой в яростной белой круговерти бушевала Антарктида. Неудивительно поэтому, что именно сегодня вечером, когда мы уже ставили лагерь, Джеф подошел к Кейзо и просто сказал: «Пусть рожает. Бог с ней!» Кейзо обнял Джефа. Я стоял рядом и все видел и слышал, и мне было радостно и приятно смотреть на своих друзей в одинаковых зеленых костюмах, похлопывающих друг друга по плечу. Главные оппоненты договорились, и судьба Тьюли была решена: ближайшим самолетом она отправляется на Восток вместе с двумя другими собаками. Я хотел сразу же порадовать Саню известием, что к ним на Восток направляется женщина, да еще к тому же на сносях. Однако провидение охранило Саню от этой приятной новости и отменило прохождение на сегодня. Радиосвязь не состоялась. Лагерь в координатах: 82,66° ю. ш., 106,3° в. д.

Такое впечатление, что мы забрались в облака. Все вокруг, как в тумане: падает мелкий легкий снежок, абсолютная тишина и всего минус 20 градусов! Вот тебе и Антарктический купол! Вот тебе и устойчивая солнечная, морозная погода! Ни вчерашняя, ни тем более сегодняшняя погода под это определение никак не подходили. Даже спать сегодня ночью было жарко. Еще жарче было двигаться на лыжах и пытаться при этом не завалиться в какую-нибудь очередную яму, совершенно не отличимую в белой мгле от какого-нибудь очередного бугра. Весь день сегодня я шел медленно: жарко и ничего не видно. Поэтому прошли всего 23 мили. Такой же белый туман, наверное, и в эфире — во всяком случае, он успешно пресекает все наши попытки связаться с кем бы то ни было. Белая мгла! По предварительной договоренности завтра связь с Брайтоном в 8 утра. Может быть, ветер растянет эту пелену!! Во второй половине дня, когда я осторожно шел впереди, постоянно оглядываясь на упряжки, чтобы контролировать правильность своего курса, то внезапно увидел идущую по моему следу собаку. Я остановился, и вскоре собака поравнялась со мной. Это оказался Бьелан. Некоторое время мы шли молча рядом, затем он немного ускорил бег и ушел вперед, но внезапно метров через пять остановился и посмотрел на меня. Надо было видеть выражение его морды. Бьелан — самый старый, видавший виды пес и, как все старики, не склонен проявлять эмоции. Все внутренние переживания крайне редко и скупо прорисовывались на его физиономии. Даже во время кормления, как бы голоден он ни был, он всегда чуточку нисходил к тебе. Но сейчас! Вся его львиная морда с маленькими глазками, прячущимися в густой шерсти короткими ушами выражала полное недоумение: «Куда идти?» Ведь совсем недавно, когда он, улучив момент, перекусил тонкую оранжевую веревку, связывавшую его с ненавистной упряжкой, ему казалось, что он перегрызает то единственное, что связывает его свободу, что мешает ему, Бьелану, самому выбирать дорогу в этой жизни… Но все вышло по-иному — он не знал, куда идти и что делать с этой свободой. Впереди не было никого и ничего, что указывало бы ему его дорогу: ни припорошенного снегом чахлого куста, ни одинокого дерева, ни темной полоски леса на горизонте; в этом необъятном белом мире не было, наконец, даже хоть какого-нибудь захудалого следа, который можно, единожды уткнувшись в него чувствительным носом, держать в поле зрения, незаметно скашивая вниз глаза и все время чувствуя его лапами. Не было ничего, и Бьелан растерялся. Но, растерявшись, он не впал в панику, не стал носиться, задрав хвост, в поисках несуществующего следа, а просто остановился и стал ждать, всем своим видом как бы показывая, что он вполне бы мог продолжить свой бег, но в компании как-то веселее. Скоро мы вновь поравнялись, причем на этот раз он ждал меня, и продолжали идти уже вместе. Бьелан бежал рядом, делая вид, что совершенно меня не замечает — он был свободен и сам выбирал себе дорогу. Через некоторое время нас догнал Джеф и, справедливо считая, что Бьелан вполне отдохнул, препроводил его в упряжку Кейзо.

Удивительные все-таки существа эти собаки — такие разные в проявлениях своего характера, совсем как люди! Есть умные и глуповатые, добродушные и злые, злопамятные и отходчивые, хитрые и простодушные, флегматичные и импульсивные, трудяги и лодыри, но все они сейчас участники нашей экспедиции, и на их долю выпали самые тяжелые испытания, причем, в отличие от нас, они не знают, куда идут, и потому не могут сосчитать, сколько дней остается до конца их мучений. Они умеют радоваться каждому дню, и иногда просто по-хорошему завидуешь их способности устраиваться после трудного дня гонки в рыхлом снегу. Поэтому я был весьма горд, когда Уилл заявил мне, что решил назвать первого, самого сильного щенка Тьюли Виктором в мою честь. На радиосвязи выяснили, что Брайтон вместе со своим «Твин оттером» сидит на Полюсе и ждет погоды для рывка в нашу сторону. Сегодня прошли всего 23 мили. Лагерь в координатах: 82,32° ю. ш., 106,37° в. д.

Облачность только по горизонту, над головами синее небо, но погода кажется чрезвычайно неустойчивой. Легкий ветер от юго-запада, минус 26 градусов. Утром состоялась связь с Брайтоном, который сообщил, что и у него нет ясности с погодой, но подтвердил свою готовность вылететь к нам, как только позволит видимость.

Солнце полыхало над головами всю первую половину дня и палило так нещадно, что я да и все остальные изрядно взмокли, однако затем небо заволокли тучи и сразу же стало прохладно, что позволило поднять темп и выйти к концу дня на стандартную отметку 25 миль. Восток слышен очень плохо, но координаты уловили отчетливо. Несмотря на то что в последние дни солнце периодически пропадало, я все-таки хорошо держал курс. Это радовало и меня, и моих товарищей, которые так доверчиво за мной шли. Впрочем, в том, что я выведу всех к Востоку, ни у кого не было даже тени сомнения. Как-никак русская станция — да я ее должен был по запаху отыскать, тем более что я там дважды побывал, а тут еще и координаты весьма кстати поддерживали эту уверенность и во мне, и в моих друзьях.

Наконец-то шампанское на яхте кончилось, и она объявилась у острова Аделейд.

Корма для собак у нас было только до 10 января. Мы надеялись, что до этого времени самолет прилетит, а пока собачкам уже не хватало обычного рациона: сказывалась возросшая нагрузка из-за более рыхлого снега, плохого скольжения и высоты. Сегодня во время обеда внезапно сцепились Хэнк и Пэнда. Началось с того, что ветер пригнал к ним пустой полиэтиленовый пакет из-под супа, выброшенный кем-то из нас. Оба пса одновременно потянулись к пакету и, не достав его, решили немного погрызть друг друга. С большим трудом я их разнял, к счастью, сохранив при этом брюки. Кейзо начал полнеть — это заметил даже Этьенн. Я объяснил ему, что специально откармливаю своего ученика, готовя его к женитьбе — пусть наедается впрок, а потом он, как самый молодой, имеет право на дополнительное питание, правда, я, как идущий впереди, тоже. Поэтому наша палатка себя не жалела и потребляла, наверное, больше всех мяса, разве что профессор — известный мясоед — мог составить нам конкуренцию. Лагерь в координатах: 81,96° ю. ш., 106,44° в. д.

Когда же восстановится погода? Пора бы уже, но с утра сплошная облачность, ветер с поземкой, минус 25 градусов. Все это не очень подходило под определение «летная погода», но вполне годилось для понятия «ходовая», поэтому мы вышли около половины девятого. С момента выхода мы каждый час выходили на связь с Брайтоном. Он просил нас давать ему погоду, но, поскольку погода была по-прежнему неустойчивой, мы не могли сказать ничего определенного, передавая ему очень обтекаемое: «Пятьдесят на пятьдесят». Это означало: решай сам — лететь или нет, мы не можем тебе подсказать, потому что, с одной стороны, нам очень хочется, чтобы ты прилетел, а с другой — мы боимся, что ты нас не найдешь и слетаешь зря, но отнюдь не даром, а за кругленькую для экспедиции сумму. Каково же было наше удивление, когда на очередной радиосвязи в 12 часов Брайтон, выслушав нашу очередную половинчатую информацию, вдруг сказал, что через 20 минут будет у нас! «Парни, как у вас там с облачностью? Я буду заходить с северо-востока!» Это было совершенно неожиданное направление. Брайтон, вылетев с Южного полюса четыре часа назад, прилетал к нам со стороны станции Восток! Ай да Брайтон! Мы остановились. Минут через пятнадцать в наушниках радиостанции, которую мы не выключали, раздалась знакомая скороговорка: «Ребята, я сел, но не знаю где, сейчас определюсь и вылечу к вам». У Брайтона был приемничек замечательной спутниковой системы определения координат, позволявший ему находить выход из любого положения. Так было и тогда, когда он в первый свой полет на Полюс не нашел его. Брайтон приземлился, включил свой замечательный приемник и через двадцать минут знал, куда ему лететь. Чтобы не замерзнуть, ожидая, мы решили разбить лагерь здесь, простоять в этой точке сегодня полдня, весь завтрашний день и завтра же вечером выйти дальше, переведя таким образом свои часы на время станции Восток. Такая идея всем пришлась по душе, и мы быстро поставили палатки. Через полчаса появился «Твин оттер», экспедиционное время было 1 час пополудни, местное — полночь, термометр показывал минус 31 градус, было холодно.

Брайтон привез, как всегда, продовольствие, корм для собак, и, кроме того, самолет был загружен нашими вещами, которые шли на Восток. Среди всего прочего я заметил свой многострадальный ящик с озонометром. Но оказалось, что Брайтон взял только шесть ящиков с собачьим кормом, чего хватило бы только на неделю, а идти нам до Востока было десять дней. Мы-то рассчитывали, что Брайтон побудет на Востоке два-три дня, а затем по пути на Полюс подсядет к нам и привезет еще несколько ящиков с кормом, но Брайтон с таким вариантом не соглашался. Он сказал, что, во-первых, нас довольно трудно искать, и если мы сейчас уйдем с этого места, то он вряд ли сможет в указанный нами срок найти нас и доставить корм собакам, а во-вторых — на обратном пути к Полюсу самолет будет перегружен горючим и ему будет трудно совершить посадку, особенно здесь, где так много застругов. Хотя доводы Брайтона выглядели не слишком убедительно, нам ничего не оставалось делать, как пересмотреть свои планы. Рассматривались два варианта. По одному из них, Брайтон уходит на Восток и возвращается сразу же обратно налегке, только с собачьим кормом, после чего вновь летит на Восток, а оттуда уже без посадки летит на Полюс. Согласно второму, мы отпускаем Брайтона совсем, а корм для собак нам через неделю подвезут с Востока на тягачах. Но я сказал, что, несмотря на всю кажущуюся надежность и дешевизну второго варианта, он вряд ли осуществим сейчас, так как, насколько я знал из сообщений Сани, на Востоке еще не было механиков-водителей для этих машин, они должны были прилететь из Мирного только дней через пять-шесть. Поэтому мы остановились на первом варианте, который стоил 3000 долларов в час. Брайтон улетел, пообещав быть обратно часа через четыре. Мы поспешили в палатки готовить письма и радиограммы к его прилету.