Чтение онлайн

У того и другого способов передачи мысли есть свои преимущества и свои «узкие места». Например, в устной речи больше повторений (избыточности), чем в письменной, а письменная речь более «сглаженная», отличается большей смысловой насыщенностью.

Чтобы резче оттенить основное различие между двумя видами речи, Бодуэн де Куртенэ в серьезном научном труде не пренебрег ссылкой на народную мудрость: «Написанное и вообще графически изображенное остается; говоримое мгновенно проходит, исчезает. Относительная прочность письма выражена в поговорках: в латинской: „Verba volant, scripta manent“ („Слова улетают, написанное остается“) и в русской: „Что написано пером, того не вырубишь топором"» [ 13 , с.33].

Сказанное здесь насчет письма полностью подходит и для печатного слова. Но не привелось читать работ, в которых коренные особенности печатного текста рассматривались бы с той же обстоятельностью, как это сделано в отношении устной и письменной речи. Молчаливо подразумевается, что качества, присущие письменному тексту, относятся и к печатному. Между тем одного этого умозаключения недостаточно.

Бодуэн де Куртенэ в названном труде коснулся и печати (правда, не углубляясь в рассмотрение данного вопроса): «Только оптические проявления языкового общения могут повторяться любое количество раз путем мультипликации, могут мультиплицироваться. Сюда относится списывание написанного, печать и т.д.» [ 13 , с. 34]. Проводя грань между беспрерывностью «языка произносительно-слухового» и прерывностью «языка писано-зрительного», ученый выделил также одно из свойств печатного слова: «Мышление рядом графем с пробелами сказывается теперь особенно в печати, где каждая буква стоит отдельно, не соединяясь с другой» [ 13 , с. 17]. В качестве примера он указывал на различие больших и малых букв, различие устава, курсива и разрядки. Остроумно его замечание: «О „жирных буквах“ можно говорить, но нельзя говорить о „жирных звуках“».

Наконец, в отличие от звуковых единиц — фонем, ограниченных «строго определенными максимумами и минимумами во всех направлениях», графемы имеют беспредельную, ничем не ограничиваемую растяжимость и изменчивость: «Каждую графему мы можем представить себе чуть ли не бесконечно малой, равно как и чуть ли не бесконечно великой» [ 13 , с. 20]. Высказывая эту мысль, не имел ли выдающийся лингвист в виду печатный текст с его изумительной «игрой шрифтов» и переменчивостью букв во всех направлениях?

Таким образом, И. А. Бодуэн де Куртенэ точно указал на ряд атрибутов печатного слова, в том числе такие его особенности, как прерывистость текста, подвижность и видоизменяемость букв, а главное — возможность многократно воспроизводить и размножать («мультиплицировать») однажды написанное.

Опираясь на его блестящее исследование, Г.О. Винокур уже в советское время выдвинул заслуживающий внимания тезис о «языке типографии». По его мнению, запас типографских шрифтов является такой же системой, как язык, в котором все решается соотнесенностью элементов. Как формы, так и размеры шрифта имеют свои особые смысловые функции. Поэтому на графику можно смотреть не только как на рисунок или орнамент, но также как на особый язык. «И вот с этой точки зрения, — писал Г.О. Винокур, — на графику мы смотрим весьма редко. Мы, конечно, пользуемся графикой как смысловыми сигналами, но пользуемся несознательно, поневоле» [ 24 , с. 35].

Несмотря на столь обещающий «зачин», вопрос о специфике печатного слова и много позднее оставался открытым. Правда, в 1931 году Н. Ф. Яковлев предложил термин «полиграфическая речь» принятый А. А. Реформатским, который справедливо заметил, что «графика современной печати использует все приемы, известные в истории письма» [ 96 , с. 44]. В другой своей работе он пояснил, в каком смысле толкуется это новое определение: «Под языком книги мы разумеем, в отличие от собственно языка (языка науки, класса, местности, отдельного человека), систему выразительных средств этой книги, те специфические средства обозначения, специфические знаки, группы знаков и их соотношения, которые характерны, типичны для данного типа издания» [ 98 , с. 95].

Короче говоря, наметилась тенденция не расширять сумму признаков печатного слова, отправляясь от классического труда Бодуэна де Куртенэ, а наоборот, сводить ее к чисто внешним моментам — системе выразительных средств. Не без влияния этой тенденции на долгие годы осталось «за бортом» такое одновременно «удобное» и «неудобное» свойство печатного языка, как подвижность и изменчивость литер, усугубляющее опасность нарушения привычных сочетаний букв и слов.

Если в свете современных научных взглядов смотреть на печатный текст как на один из «каналов» для передачи информации (к счастью, в этом никто не сомневается и не затевает споров!), то мы должны прежде всего подивиться его несравненной пропускной способности (многие миллионы книг и миллиарды читателей!) и замечательной приспособленности для того, чтобы впитывать, держать про запас и щедро расточать информацию в продолжение десятков лет и целых веков.

Зачислив печатное слово в разряд массовых средств коммуникации, мы обязаны помнить, какое большое значение в теории информации придается так называемым помехам. Теория информации учит, что любая форма информации подвержена дезорганизации во время передачи.

Интересную интерпретацию этого общего положения применительно к лингвистике предложил И.Р. Гальперин. Но если для лингвистики проблема помех и пропускной способности канала связи, по его мнению, выходит за пределы технической стороны [ 28 , с. 18], то в работе такого «канала», как печатный текст, мы не вправе игнорировать ни лингвистику, ни технику. Самой распространенной формой дезорганизации материала во время передачи и распространения печатных сообщений как раз и является опечатка.

Норберт Винер в один ряд с внешними помехами ставит и такие, которые «подтачивают сообщение изнутри». Его дополняет лингвист: «Каждое изменение формы слова неизбежно влечет за собой изменение содержания этого слова... Слово в некотором смысле теряет свое привычное лицо. Коммуникация затруднена. Появились помехи...» [ 28 , с. 78]. Мало того, страдает при этом и полнота сообщения. Как заметил Дж. Миллер, если человек делает ошибки при передаче информации, то количество переданной информации будет значительно меньше поступившей для передачи по каналу связи [ 73 , с. 195]. На отрицательные последствия лексической некоммуникабельности своевременно обратил внимание В. И. Свинцов, обоснованно утверждавший, что таковая ослабляет, а в некоторых случаях и совсем разрушает связь автора с читателем [ 100 , с. 81].

Из приведенных высказываний закономерно вытекает, что опечатки — это и есть помехи, которые «подтачивают сообщение изнутри», лишают печатное слово его «привычного лица», обедняют передаваемую информацию и в конечном счете понижают «коммуникабельность» книги.

Чтобы не ходить далеко за примером, возьмем книжку «Земля Калужская», выпущенную в 1972 году Центральным советом по туризму и экскурсиям. Автор заметки о ней в «Комсомольской правде» на одной лишь странице под рубрикой «Калуга историческая» насчитал двенадцать опечаток, в том числе такие: «архитекутер нези-вестен», «инострнаца», «змеского старосты», «зочество», «смвое» и т.п. Как видите, что ни слово, то помеха. Какая уж тут коммуникация, если вовсе пропадает охота читать!

Конечно, это исключительный случай, чтобы на одной странице было столько незамеченных при выпуске книги ошибок. Но иногда достаточно и одной буквенной ошибки, чтобы вызвать «смятение чувств» у читателя. Так, прочитав в хорошей популярной книжке фразу «В чтении и письме участвуют разные нерОвные механизмы», тысячи читателей будут ломать голову над загадочным словом, пока не догадаются посмотреть в самом конце книги перечень опечаток и исправить допущенную в тексте ошибку.

Бывает и хуже, когда одна перевранная буква заводит читателей бог весть в какой тупик. В сборничке стихов И. А. Бунина под названием «Пахнет черемухой», выпущенном для детского чтения издательством «Малыш», есть прелестная поэтическая картина, изображающая степь на рассвете, когда «роса дымится» и «спят пастухи». Мирный пейзаж дополняется одним неожиданным штрихом: «в степи сидит пастушка на копне». Ее и нарисовал художник, правда, переместив пастушку с копны просто на охапку сена. Но в стихотворении Бунина нет никакой пастушки — он писал, что на копне сидит маленькая птичка, которая называется пустушка [2] . Вот ведь как испортила чудесное стихотворение одна ошибочная буква!

Что такое ошибка вообще, лаконично сказано в «Словаре русского языка» С. И. Ожегова: неправильность в действиях, в мыслях. Но что такое ошибка в печатном слове, не отдает себе отчета большинство читателей, кроме тех, кого она непосредственно задевает. Ошибки, возникающие в ходе воспроизведения и размножения литературного произведения, безусловно находятся в «ближайшем родстве» с ошибками, изучением которых занимается инженерная психология, но у них есть и свое малоприятное «лицо», характерные «единоличные» особенности.