Чтение онлайн

Первую брачную ночь, думала, на всю жизнь запомню. А на деле так перепугалась, что быстро уснула. Всё, как в тумане. Да и неважно это совсем. Столько ночей впереди. И почему все так первую ночь почитают? Пронеслась – и нет её. А жизнь – день ото дня, бок о бок – вот, что главное!

Ещё одна вспышка: дом на берегу, куда меня Гера привёл – жили мы там одной семьёй, а семья большая была, дружная. Утро летнее, во дворе мальчишки соседские резвятся, а мы с бабой Нюрой намесили целый таз теста да блины печём в две руки. Аромат на всю округу разлетается. Тесто шипит, по чугунной сковороде растекается. Баба Нюра ловко подкидывает блин вверх, он переворачивается и послушно шмякается в сковородку.

А у меня духу не хватало. Или руки не из того места росли. Поначалу я даже лопаточкой перевернуть не могла. Все блины, словно гармошки получались. Помню, огорчалась я шибко, а Гера только мои гармошки и уплетал. Да ещё приговаривал, что вкуснее никогда в жизни ни едал.

Удивительный был человек – мой Гера. Ведь он не спал никогда. Ни минуточки. Не мог. Я засну, а он рядышком мой сон сторожит, одеяло поправляет, волосы с лица убирает. Говорил, что любуется мной, что очень я красивая, когда сплю. Говорил, что ждёт моего возвращения, будто ухожу куда. Все спокойной ночи желают, а он мне: «до встречи». Склонится надо мной – плечи узенькие, локоны во все стороны растрёпаны – как сейчас перед глазами. Прижму, бывало, его руку к щеке – пальцы у него, как ледышки, холодные – да так и засну.

В то время стали мне сны страшные сниться. Один долго забыть не могла. Такой ясный был, словно и не сон вовсе. Баба Маня передо мной вдруг появилась. Глаза ввалились совсем, болью светятся, горе на них слезами солёными накатило. Морщин прибавилось. Смотрит на меня, сказать что-то пытается, а губы дрожат. Огляделась я – за столом сидим. Много людей, все в чёрном. Тихо так, аж тоска в душу царапается. Только ложки брякают да посуда. И тут баба Маня выговорила:

– Ты, Сонечка, не оставляй нас. Отцу без тебя теперича совсем тоскливо будет. Один он остался. Женский догляд ему нужен, забота, тепло.

Замолчала вдруг. Сглотнула, перекрестилась трясущейся рукой и добавила:

– Не думала я, что дитя своё переживу. Не уберегла, не оградила. Не оставляй нас, Сонечка. Худо без тебя будет.

Проснулась, а Гера рядом сидит и смотрит. Пристально так смотрит. Говорит, долго я не возвращалась. Совсем ему страшно стало. Но, говорит, сидел бы и ждал всю жизнь. От сердца у меня отлегло. Знамо дело, баб Маня мне ещё часто вспоминалась, но это ведь сон. Всего лишь сон…

Вскоре дочка у нас родилась. Помню её свёрточком на руках у Геры. Плакала она всё время, а как Гера на ручки брал – так успокаивалась. Целыми ночами он её на руках носил, укачивал. Склонится, бывало, над ней, словно всем телом закрыть пытается, к груди прижмёт и баюкает. Сам всегда тихий был, и ребёнок с ним затихал. А я засыпала.

Мама Геры, Зинаида, всему учила меня тогда. Руки у неё волшебные! За что бы ни взялась – всё получалось. Отдыха не знала совсем. Меня приняла, как дочь родную. Такое тепло от неё исходило. Взгляд добрый, лицо смуглое, сама крепкая. Рядом с ней даже такой неумёхе, как я, не страшно.

Она ж меня и кормить, и пеленать да подмывать дитя – всему обучила. Но ловчее у Геры получалось. Бывало, пыхчу над крохой, пелёнку комом намотаю, а Гера подойдёт, раз-раз и аккуратно так уголочек в складочку закрепит. Конвертик получался на загляденье, словно кукольный. И чтобы я без него делала?

Назвали в честь мамы моей – Каной. Сейчас вот думаю, что совсем тогда я о маме своей позабыла. Ведь не было её, ни когда малышку крестили, ни когда… отпевали.

Просыпаюсь я однажды, а рядом Гера сидит – конвертик в руках держит и глаз с него не сводит. Тихо так в комнате. Подошла я к нему сзади, до плеча дотронулась, а он и не дрогнул даже. Только прошептал: «Вот ты, Сонечка, вернулась, а Каночка наша нет». Много наша малышка плакала…

Похоронили да жили дальше, как обычно. Только я покой потеряла. Видно, дочка моя забрала. В груди досада пухла, ядом своим отравляла. Будто обманул меня кто. Будто стены надо мной смеются. И так укрыться захотелось, не видеть, не слышать. Я и не видела, не замечала ничего. Лишь пелёнки да чепчики с глаз убрать не могла. С ними и засыпала. Гера склонялся надо мной, берёзкой плакучей словно. Тоньше ещё стал, плечи опали, а на висках седина припорошила. Вот таким я его и запомнила.

– В каком смысле, тёть Сонь? А сейчас он где?

– Знать, меня сторожит. Я вот проснулась, а он… Да и как проснуться, коли не засыпал никогда?

– Что ж это – всё сон? И долго же вы спали?

– Долго, видать. Братец мой возмужал – не узнать, деток нарожал. Вон, какие вы уже большенькие выросли.

– Да уж, тёть Сонь. А ведь и правда, я-то вас совсем редко видела. Неужто спали вы всё время?

– Для кого спала, а для кого…

– А вам не жалко, что всю жизнь вот так? Проспали?

– Жалко? Упаси Бог! Я ведь жила…

– Но ведь это всё не взаправду…

– Не знаю… В чём правда-то? Не в том ли, что сердце моё колотилось, когда малышку к груди прижимала? Или правда – в боли жгучей, когда дитя моё не проснулось? Что значит «взаправду»? Коли не спишь да не чувствуешь ничегошеньки, как чурбан – это взаправду? Всё было в моей жизни – жизнь была, потому как познала я и скорби, и радости. И Гера был…

– Вы его больше не видели? Ну… Не снился он вам больше?

– Бессонница у меня, детонька… Не спится мне.

А может быть, я сплю ещё и проснусь скоро с Герой моим рядом? Кто знает? Хотя… Я и раньше могла догадаться. Ведь вся жизнь, как вспышки фотокамеры: бах – свет, бах – темень. И ошмётки токмо в памяти – не склеить, не слепить. Видно, не хотела догадываться-то. Да и проку? Любила я, меня любили – чего ещё надобно-то? Вот человеку главное – счастье сыскать. А сыскав, кто ж по сторонам озирается? Так и проморгать можно. Вот и я нашла, а где… не велика важность.

– Тёть, а вы адрес помните? Где с Герой жили?

– А как же? Помню-помню.

– Так может, прогуляемся? Поглядим?

– А что, почему нет? Ишь ты, молодец – придумала!

Улица переменилась: запахи не те, шум да гул. Машины тарахтят, дымят – свет Божий не видно. Но берег этот я узнаю, пологий склон и пляж песчаный. Водица всё та же, но покров утеряла свой – туманец сошёл, оголил все прелести – блестит теперь, переливается. Не мудрено – скрывать-то больше некого. Да… Цвета ярче, но глазам больнее. Краски обжигают будто. Так и хочется зажмуриться покрепче да убежать, спрятаться.

Вот и дом, родной до последнего кирпичика, но в то же время и чужой. Подумать только, вся жизнь в нём прошла…

– Но как?! Как вы его признали?

– Что ж не признать-то? Один к одному всё. Разве что во сне попроще было, подушевнее. Заместо новёхонькой розовой штукатурки побелка на стенах трещинками вся исходила. Кованых лавок и в помине не было. Зато скамеечки деревянные стояли – сосед смастерил. Клумбы возле парадного входа в астрах да георгинах утопали. А вон там пионы огромным кустом росли. Под ногами игрушки – детвора носилась, не утихая. Весело было, радостно.