Чтение онлайн

Банкомёт убивает мою семёрку.

– Мечите, сударь, ещё!

Ставлю клюнгер, выбираю карту – пусть будет дама, раз уж мы о дамах. Подрезаю, и… была-не была!

Так вот, моя первая любовь была очаровательная мимими. И как же очаровательно она обрубила моё стремление к свободе строить неповторимую судьбу!

– Ну что ты заладил? Зачем продумывать? Как все нормальные люди, встанем на ноги, возьмём ипотеку. Чё думать-то? – хлопая ресницами, лепетала она – моё очаровательное разочарование. – Лет через пять можно и ребёнка запланировать.

«Запланировать ребёнка»! Противно, ей-богу. Я так и представил, как она тонкими белыми пальчиками каллиграфически выводит в ежедневнике на среду каким-нибудь третьим пунктом – чтобы не забыть! – «ребёнок». Да, мне всегда казалось, что я родился не в то время.

Второй абцуг – ничего. Третий. Есть! Чётная дама. Прекрасно!

– Загибаю угол, мсье!

Месье поджимает губы, но кивает. Я знаю – он нервничает, но слишком хорошо воспитан. Высшее общество, господа! В карточных играх не принято выказывать эмоций.

Из глубины зала раздаётся звонкий хрустальный смех, где-то я такой слышал… Молодая! Ну, конечно. Барышня в цвету. И роброн ей к лицу – мило, очень мило. Надо будет подойти, представиться. Но не сейчас. Карточный этикет – почти как дело чести: нарушать нельзя. Во время игры партнёры разговаривают только друг с другом и только по делу.

Так вот, жить по пунктам чьего-то плана я не захотел. И пошла вереница таких же запрограммированных подружек: номер два, номер три… Всё под копирку – жизнь по готовому решению. А где-то далеко гремели войны, и кто-то погибал. Но это было где-то. Свобода слова, печати – да, чёрт подери! – писали и печатали. Да только все были от этого свободны. Всем начхать! «Люби себя, чихай на всех, и в жизни ждёт тебя успех», – да только успех тоже был какой-то готовый, «под ключ». И мне стало скучно.

Чей-то ледяной взгляд скользит по моей спине. Кто это там, в толпе? Знакомые глаза… Серые, сумасшедшие. А, впрочем, какая разница? Мало ли, кто уставился на чёрного графа. Да, я здесь граф Скавронский – потомственный дворянин. И чёрный, потому что все меня боятся. Боятся оттого, что не видят во мне страха. Ха! Мне слишком скучно, чтобы трусить.

Выигрываю соника.

– Не желаете ли отыграться, мсье?

– Увольте! Не сегодня, – и месье пухлыми пальцами, сверкая перстнями, обтирает потный лоб.

Покидаю ломберный столик – ничего, ещё вернусь. Воистину, зелёное сукно – символ свободы в этой несвободной стране! Да уж… Забавный каламбур. А ведь и страна совсем другая, никакой тебе демократии.

Так, где же эта прелестница с хрустальным голоском?

Всё казалось не настоящим и безыскусным. Двадцать первый век выпрямил все углы, упорядочил жизнь до безобразия. Только ты заикнёшься с каким-нибудь вопросом, тут же выплывают готовые ответы. Загадка, второе дно – всё это архаизмы, смысл которого помнят лишь старые филологи. Какие загадки, ей-богу? В двадцать-то первом, чтоб его, веке! Сплошная импотенция мысли, никакого поиска. Скука, парализующая разум. Какое бельё под блузкой у красотки? Сама покажет. Зачем мучиться? Всё же просто, прямо, в лоб. Мы все свободны… от всего. Да, говорю, родился не в то время.

То ли дело здесь: оголилась щиколотка – и сразу румянцем стыдливым лицо заливается. Посмотришь пристально – и буря эмоций! А с лёгкой улыбки может такая страсть начаться, такой драматизм. И чего мы себя лишили, подумать только…

Почувствовал себя заложником времени. Невыносимая обречённость тухнуть в давно утратившем вкус жизни двадцать первом веке сводила с ума. Ну почему я должен терпеть? Я же свободен, мать его… Свободен!

И время покорилось, покорилось моей свободе выбора. А я хочу выбирать. Меня никто не спрашивал, в каком веке родиться. Никто не дал мне это законное право выбора. То право, которое ещё до грёбаной демократии каждому дано. Я пролистал… пролистал жизнь по дням, рамочную с конвейера жизнь. Не знаю как, но скользил во времени, оказываясь то вчера, то позавчера, то год назад. Наблюдал со стороны за собой, карикатурно-гротескным, за людьми вокруг – и всё казалось аккуратно уложенным на широких полках супермаркета: вон то мне будущее заверните! да-да, с трёшкой в центре и зарплатой два раза в месяц. В любой на выбор день мог вернуться, в любой на выбор из серых, одинаковых с лица… Скука.

И что интересно, события текли, но ничего нельзя было изменить. Какая ж эта свобода? Не лучше ли пролистать вперёд и узнать, чем всё закончится? Я всегда так делал со скучной книгой. Последняя страница прекрасно показывает, чего стоят все остальные. И я перелистнул…

Будущее не поддавалось. Меня всё время выкидывало в один день, как бы ни старался. Вернее, не день – вечер. Закатное солнце уже не грело, тлело на горизонте, растекаясь багровым румянцем по небосводу. Я стоял в кустах, будто прятался от кого-то, как тать. Неподалёку, справа от меня проходила скоростная магнитная дорога. А сразу за кустом проложено полотно для аэромобилей, которое пересекало пути. Вылезти из зарослей густого кустарника я никогда не успевал. Как только моя нога заносилась сквозь раздвинутые ветки над дорогой, так мимо вихрем пролетал мобиль. Он зависал над магнитными путями и тут же мгновенно терял воздушную подушку. Земля сотрясалась от ударной волны, металлический грохот и скрежет разрывали вечернюю тишину, а потом ослепительной вспышкой озарялось пространство. Скоростной поезд разметал в клочья застрявший на путях аэромобиль. И всё, что удавалось разглядеть после – лишь горстка обломков в синеватой дымке.

Я запомнил эту дату – тридцать первое августа две тысячи девяносто пятого года.

Не такое уж и далёкое будущее. Но дальше я листать не мог. Один день, один вечер – каждый раз. Это стало загадкой – одной единственной, отчего невероятно интригующей загадкой. И я должен был её разгадать!

А! Вот она где. Попалась, крошка. И кого же она мне напоминает? Хотя, не важно. Чёрный граф уже тут, детка.

– Сударыня, ваш дивный смех покорил меня в самое сердце. Позвольте представиться, граф Скавронский к вашим услугам! – И припадаю к её руке, медленно, долго не выпуская из зажатых пальцев. А потом смотрю пристально в глаза. О! Какое воздействие имеет прямой взгляд в глаза! Неописуемо! Им можно покорить, приручить, привязать и даже поработить. Я смотрю уверенно, без тени улыбки, строго, пока она не роняет тяжёлые ресницы. И вот уже румянец проявляется на бархатных щёчках. Она слегка потянула руку, но я держу, не отпускаю.

– Очень приятно, граф! – лепечет она и рдеет, вспыхивает алым.

– Но для вас я просто Владимир, – и ослабеваю хватку.

Ах, прелесть как хороша в этом роброне цвета чайной розы. Анастасия Тяжбина, говорите? Баронесса, говорите? Подобные ямочки на щеках, раскосые с лёгким прищуром глаза когда-то могли надолго меня пленить. Когда-то… Не сейчас. Сейчас я чёрный граф. Лишь классический фрак да белоснежные тугие воротнички – мои вечные спутники. Они безупречные – консервативно-чопорные, идеально отпаренные на подтянутой фигуре, как неприступная крепость, непреложная высота и избранное одиночество. Величавую осанку, хладнокровный взгляд я отработал в совершенстве.

В любые двери граф Скавронский входит не спеша, вальяжно откидывая до блеска начищенные носки туфель, небрежно роняя взгляд на собравшихся. Пусть ловят кивок, едва заметный и оттого многозначительный, внушающий трепет. В этом веке себя нужно нести, себя нужно держать. Ты – эксклюзив, штучный товар, и цену назначаешь сам. Да, я определённо родился не в то время.

Баронесса Тяжбина, говорите? Прекрасно! Впервые вышла в свет? Замечательно! Как говорят в наше время, девицу надо обновить. Нет! Я давно не верю в искренность чувств. Что-что, а женская натура за эти столетия не изменилась. Проверено на собственной шкуре. Я был когда-то так наивен. Сто с лишним лет назад, а точнее в 1728 году угораздило меня влюбиться.

Я безуспешно бился над загадкой. Истово пытался преодолеть тягуче-упругую ткань времени и шагнуть за пределы тайного алого вечера. Но всякий раз на меня смотрели немые обломки прекрасного гоночного аэромобиля – тёмно-синий кузов, переливающийся, сверкающий перламутром в отблесках уставших вечерних лучей, с неоновой подсветкой по периметру. После столкновения неоновую ленту разметало по земле, и, словно звёздочки, её обрывки ещё какое-то время мерцали сквозь синеватую дымку. Казалось, что в груде покорёженного металла теплилась жизнь, но потом одна за другой звёздочки затухали, гасли, и жизнь уходила, остывала вместе с холодным августовским вечером, унося разгадку за пределы бытия.