Чтение онлайн

— Кому рано, а кому и поздно, — сказала тетя Анюта. — Нечего Ульяне к тебе захаживать.

— А что тут такого? Мы разговаривали…

— Оно-то и начинается с веселого разговора, а кончается слезами, — перебила тетя Анюта. — Ульяна и так в жизни несчастна. Дитем осталась без матери, я ее вырастила и вынянчила. Нелегко ей жилось. Выросла, школу окончила, а тут новое горе — провалилась на экзаменах. Ей зараз надобно не разговоры с тобой вести, а думать о том, как поступить в институт. А она, вижу, о тебе думает… Не хмурься, не косись, мне-то все видно… С той поры, как ты у нас поселился, не узнаю свою внучку. Перед зеркалом вертится, кудерьки завивает, песни из нее так и льются, а тебя увидит, и заполыхает, как маковый цвет. — И вдруг строго: — Где спрятаны рубашки?

— Какие рубашки? — Щедров краснел и пожимал плечами. — О чем вы?..

— Те рубашки, какие Ульяна принесла. Знать, скрываешь? — Тетя Анюта приподняла одеяло. — Это что?

— Ах, это… да, точно, это… верно.

— Где носки? — Тетя Анюта порылась в рубашках. — А! Нарочно припрятала. Постирала и заштопала. Старалась! — Старуха тяжело вздохнула. — Эх, беда, беда… Девичество! Слепое оно, как крот, и темное, как осеняя ноченька. И пока эта ее слепота не принесла беды, прошу тебя, Иваныч, как сына родного: не прельщай девушку — молода еще! Да и не хочется мне, чтоб у Ульяши повторилась моя горькая судьбина. Была и я тогда молодая и дурная…

— Ну что ты, Егоровна! Как можно об этом думать?

— Учиться ей надо. Сам скажи ей об этом. И еще скажи, что любить тебя ей нельзя, пусть об этом и не думает.

— Ничего говорить Ульяше я не буду, — сказал Щедров.

— Тогда я сама скажу! — решительно объявила тети Анюта. — Моя внучка, и забота моя!

И ушла, разгневанная.

«Обиделась Егоровна, а совершенно напрасно, — думал Щедров. — Что тут такого, что Ульяша бывает у меня? Вот рубашки стирала, носки штопала — это ни к чему. А может, и заходить ей ко мне не надо? Но почему же? Славная девушка. Какая-то она особенная. И эти ее смеющиеся щеки…»

Утром Щедров в отличном настроении пришел в райком. Любовь Сергеевна, эта милая седая женщина, сидела за своим столиком так же чинно, как и во всякое другое утро, и Щедров улыбнулся ей, поздоровался, пожимая ее слабую руку. Его радовали и залитая солнцем комната, и распахнутые окна, широко, по-весеннему, и тополя на площади, вставшие зеленой стеной, и грачиные гнезда, как папахи, на них. В кабинете окна и балкон тоже были распахнуты настежь, и отсюда зеленая стена тополей казалась и ближе и выше. Сквозь молодую листву пробивались лучи, заливая стены зеленоватым светом, ветерок приносил с поля запахи ранних цветов и знакомое с детства тепло парующей земли.

Щедров вышел на балкон. Усть-Калитвинская раскинула свои улицы и кварталы с уже зазеленевшими садами. Был виден обрывистый берег. На перекате пламенела Кубань — смотреть больно! — а дальше, к горам, темной тучей поднимался лес. Щедров знал, что ничто так не тревожит душу, ничто так не наполняет человека радостью, как южная весна в начале апреля, когда все вокруг, на что ни взгляни, уже обласкано солнцем и озарено теплом.

Внизу, на ступеньках, как раз под балконом, сидел старый человек в поношенном бешмете и в папахе из рыжей клочковатой овчины. Старик по-горски скрестил ноги, обутые в сыромятные самодельные чобуры, горбил спину и плакал, тихо, по-мужски. Снимал рыжую папаху, обнажая голый череп, комкал в руках и вытирал ею слезы.

«Кто этот старик? — думал Щедров, вернувшись в кабинет и усаживаясь за стол. — Странно, сидит на ступеньках и плачет. Что за горе у него? Когда я входил, его там не было…»

Явился Митрохин, в сапогах и в полувоенном костюме, похожий на уволенного в запас старшину. Как всегда стройный, подтянутый, с папкой в руках и с черными, на резинках, нарукавниками.

— Что у тебя, Василий Иванович?

— Хотел доложить об исключенных.

«Не могу понять, почему этот старик сидит у входа и почему плачет? — слушая Митрохина, думал Щедров. — Надо обязательно узнать…»

— Антон Иванович, персональщики ждут нашего решения, — говорит Митрохин. — Решения первичных организаций имеются, а вот в райкоме произошла задержка.

— За что исключены?

— Пьянка, бытовое разложение, злоупотребления по службе.

— Давно лежат в райкоме дела?

— Давненько. Некоторые находятся у нас больше года.

— Почему же они своевременно не рассмотрены?

— Я докладывал Коломийцеву. Надо, говорит, повременить. Вот и затянулось…

— Что делают исключенные в настоящее время?

— Ждут нашего решения.

— Да, получилось, Василий Иванович, нехорошо. — Щедров вынул из кармана записную книжку и что-то в ней записал. — Скажут: вот, такой-сякой Щедров, приехал и начал пачками исключать из партии. Никто же не знает, что это «наследство» досталось от Коломийцева. Скажи, Василий Иванович, как по-твоему: все исключенные заслуживают такую суровую кару?

— Все правильно, я смотрел протоколы, — четко ответил Митрохин. — Документы в порядке!

— А если судить не по протоколу, а по сердцу?

— Без протокола как же, без него нельзя, — сказал Митрохин, удивленно глядя на Щедрова. — Никак невозможно.

— Василий Иванович, принеси мне персональные дела. Вечером я с ними познакомлюсь. — А в голове: «Старик на ступеньках. Неужели он все еще сидит…» — Сегодня у нас понедельник. Думаю, что на среду мы сможем пригласить этих товарищей на беседу.

Щедров снова вышел на балкон. Старик с желтым черепом все так же горбил спину, прижав папаху к глазам. Из дома Советов вышел начальник управления сельского хозяйства Антипов и решительной походкой прошел мимо старика. Со ступенек крикнул:

— Николай! Ты что, бюрократ, не подаешь машину!

Антипов сел в «газик» и умчался. В это время по ступенькам поднялся, помахивая портфелем, заместитель Рогова — рослый Казаков. Остановился, бросил в урну папиросу и на старика даже не взглянул.

— Василий Иванович, что это за старик? — спросил Щедров. — И почему он здесь сидит? Странно и непонятно.

— Какой-то бродяга, — ответил Митрохин, глядя на старика. — И куда смотрит милиция?

— Спустись-ка вниз и пригласи старика.

— Сюда, в кабинет? — удивился Митрохин. — Я позову постового, и он сам разберется.

— Обойдемся без постового, — сказал Щедров, возвращаясь в кабинет. — Скажи, пусть войдет.

Митрохин пожал плечами, ничего не сказал и вышел из кабинета. Вскоре в дверях, робко переступив порог, появился старик с рыжей папахой в руках. Митрохин подвел его к столу, указал на стул и сказал:

— Дедусь интересовался, не Рогов ли просит его к себе. — И к старику: — Дедусь, это не Рогов, а Щедров Антон Иванович. Садитесь и говорите, кто вы и что вам нужно?