Чтение онлайн

— Если мы, руководители, будем жить и работать так, как нам надо жить и работать, то и жалобщиков не станет. Пойми, Миша: ничто так не обижает человека, как очевидная несправедливость. А Казачий курень на берегу Труновского озера и есть наглядная несправедливость. — Теми же смеющимися глазами Даша снова посмотрела на Барсукова. — Вот сегодня вечером приходи во Дворец, на концерт художественной самодеятельности. Послушаешь частушки о себе и о Казачьем курене. И было бы очень хорошо после исполнения частушек выступить…

— Кому выступить? Мне?

— Да, тебе. Кому же еще?

— Извини, Дарья Васильевна, но делать этого я не буду, да и некогда мне слушать художественную самодеятельность, у меня дела! — Барсуков порылся в портфеле, вынул какие-то бумаги. — Вот они, мои заботы! Надо не частушки слушать, а заниматься хозяйством «Холмов».

— Ну хорошо, не хочешь — не надо, — спокойно согласилась Даша. — Я сама выступлю.

— Ну вот скажи, Даша, почему не сочиняют частушки про то хорошее, чего достигли «Холмы»? — Барсуков зашагал по кабинету, искоса поглядывая на Дашу. — Про улицу Ленина, в прошлом пыльную, побитую колесами, с повалившимися плетнями. А теперь эта улица — красавица! Кто ее сделал такой? Я, Михаил Барсуков! Поблескивает новенький асфальт, фонарные столбы выстроились по обеим сторонам, дугой согнув свои чугунные шеи. Тротуары вдоль дворов уложены цветной ажурной плиткой — красиво! А сколько мне стоило трудов раздобыть в Степновске эту плитку? Никто об этом не знает. Тротуары обсажены молодыми тополями, привезены из лесопитомника, и растут они, стройные да пригожие. Повсюду протянулись дощатые заборы, штакетники, калитки, ворота, и все это покрашено голубым и зеленым колером.

— Об этом я уже слышала.

— Нет, погоди, Даша. И тес для заборов, и краску доставал я, и бригаду плотников раздобыл я и приказал повсюду поставить одинаковые ворота и калитки. Куда ни посмотри — мои старания. Спроси у какого-нибудь холмогорского дядьки: кто построил, к примеру, Дворец культуры? Ответит не задумываясь: мы построили!

— И правильно!

— Не-ет, неправильно! Вот оно и выходит: хорошее забывается, выветривается из головы, а плохое в ней сохраняется. Вся Холмогорская, с ее улицей Ленина, с ее школами, больницей, Дворцом культуры, Домом быта, мастерской, гаражом, телефонной станцией — это справедливость. А кто позаботился обо всем этом? Я, Михаил Барсуков! Вот о чем надобно слагать частушки… Да, я не отрицаю: чтобы всего этого добиться, мне пришлось не раз обращаться к услугам Казачьего куреня. Плохо это, несправедливо? Да, плохо, сам знаю. Но с этим приходится мириться…

— Все сказал?

— Много у меня, Даша, в голове больных вопросов, и самый больной — наши отношения. — Барсуков постоял у окна, помолчал. — Почему-то они у нас не сложились, не утряслись. Нет между нами контакта…

— Контакт — штука важная не только в электричестве, — согласилась Даша. — Может, не надо нам работать вместе? Ведь я не слепая, вижу: человек ты деловой, энергичный. Агроном, землю любишь не по обязанности, а всем сердцем, умеешь вести хозяйство. Холмогорцы живут в достатке, жизнь в станице намного улучшилась. Это так, это понятно…

— А что непонятно?

— Непонятны твои излюбленные слова: «Даша, не мешай мне!» Выходит, я тебе мешаю? — Дарья поправила косынку, ладошкой коснулась запылавших щек. — А я не могу, не имею права не вмешиваться. «Даша, не мешай мне!» Вдумайся: что означают эти слова? Председатель живет сам по себе, секретарь парткома — сам по себе. Так? А вспомни, как однажды в пылу спора ты сказал: дескать, там, на Западе, хлеборобы обходятся без парткома. Видишь, до чего додумался…

— Так это же была шутка! Даша, неужели и пошутить нельзя?

— Плохая шутка… И еще ты любишь повторять: в станице я хозяин, и с меня спрос. Знаю, тебе нравится, когда тебя называют «наш хозяин». И этот «хозяин» говорил мне, и не раз, что главное в нашей жизни не лекции, не беседы и политзанятия, а пшеничка, бекон, говядина, яйца, масло, молоко. И тут же прибавлял: а также строительство межхозяйственного комплекса.

— А что, разве я не прав?

— Безусловно, не прав, — решительно ответила Даша. — Иногда я думаю: что с тобой случилось, Михаил?

— А что?

— Ведь таким ты не был. Я-то тебя знаю… Вырос в нашей семье, моих отца и мать называл своими родителями, меня — сестренкой. Вместе мы ходили в школу, и был ты тогда отличным парнем. — Она невесело улыбнулась. — Даже был влюблен в меня… Так что же с тобой произошло, казак лихой? Почему все твои заботы и хлопоты только о хозяйстве и почему тебя нисколько не интересуют люди, их душевный настрой?

— Душевный настрой — это высокий заработок, — сказал Барсуков. — А в этом году те холмогорцы, кто выращивает хлеб и трудится на животноводческих комплексах, денежки получат за реальные результаты своего труда, то есть за количество и качество произведенной ими товарной продукции. А это значит: сперва они постараются и много отдадут «Холмам», а потом так же много получат от «Холмов». В этом году у меня такая пшеница, какой еще никогда не было. Могу смело сказать: на круг возьму центнеров пятьдесят, а поливная «Аврора» даст и все семьдесят! Пусть Харламов или кто другой меня догоняет, все одно не догонит… Да, ты знаешь, пшеничка — моя слабость, возле нее я, как влюбленный, и страдаю, и волнуюсь. А какие у меня нынче подсолнухи! Ты их видела, стоят в цвету, цветение только-только началось, а желтизна такая, словно на сотни гектаров разлит мед, — не наглядишься! И кукуруза уже поднялась до колена, кое-где выкинула свои парубоцкие, с золотым оттенком, чубчики. Доходным в этом году будет и животноводство. Немалую прибыль дадут сады. Ранняя черешня уже пошла к потребителю. Счет в банке у меня растет, как говорится, не по дням, а по часам, так что холмогорцы, как я и обещал им, получат высокий заработок. В этом-то и коренится немаловажный стимул душевного настроя…

— Опять хвастаешь, хвастун? И опять нажимаешь на последнюю в алфавите букву? Без «я» никак не можешь?

— Не могу! А помнишь, как в детской песенке поется: «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда буду я», — Барсуков многозначительно улыбнулся. — Почему этот желторотый малец не говорит: пусть всегда будет солнце, пусть всегда будем мы, то есть коллектив? Откуда пришло это к мальчугану? Надо полагать, не из детского же сада…

— Наивный эгоизм ребенка себе в пример не бери, и песенка тут ни при чем, — сказала Даша. — Нос задираешь, Михаил, зазнаешься, вот в чем твоя беда. Отсюда и твое яканье.

— Нос я не задираю, нет! А вот груз ответственности смело взваливаю себе на плечи, вот на эти, — Барсуков повел сильными, как у штангиста, плечами. — Не понимал и не понимаю: что в этом плохого? Я человек дела, и не в моей привычке вдаваться в разные теории. Ведь для меня и для «Холмов» что всего важнее и всего нужнее? Не речи, не дискуссии, не критика и самокритика, а высокие и устойчивые урожаи, ежегодные успехи в животноводстве, то есть неуклонный подъем всей экономики «Холмов».

— Зачем же противопоставлять одно другому? — С той же своей милой улыбкой Даша посмотрела на Барсукова и вдруг спросила: — Якубович приезжал в станицу?

— Даша, ну и дотошная ты баба! — багровея, улыбался Барсуков. — Надо, Даша, надо! Вот это — надо относится и к Якубовичу.

— Званым обедом угощали?

— Было дело, было.

— В Казачьем курене?

— В нем. А где же еще?

— Сколько выпили?

— Ну чего прицепилась? Ты же знаешь, лично я к спиртному равнодушен, не приучился, а за стол сажусь. — И снова, краснея, Барсуков усмехнулся. — Вот и с Якубовичем, из особой бутылки так, чтоб никто не заметил, наливал в свою рюмку чистейшую водицу и произносил нужный тост, что поделаешь, надо! Надо было спасать черешню, о ней и думал. Допустим, не побывали бы мы с Якубовичем в Казачьем курене, не попотчевали бы гостя, а когда тот уезжал, не положили бы в багажник ящик черешни. Что было бы? Не было бы у нас ни грузовиков, ни тары, и обильный урожай прекрасной ягоды погиб бы на ветках. Мог я допустить дело до такого безобразия? Нет, не мог и не могу! Пусть я потерял каких-то несколько десятков рублей, пусть меня критикуют и распевают про меня частушки, но зато я сберег для холмогорцев сотни тысяч рублей… Вот ты улыбаешься, тебе весело, и ты, наверное, думаешь, что Якубович и без угощения не мог бы отказать ни в грузовиках, ни в таре. Э, нет! Еще как бы отказал, я-то его знаю, вежливо, учтиво… Вот и приходится…

— А яблоки и картошку возил в Донбасс?

— Было дело… В прошлом году осенью два грузовика картошки и грузовик яблок посылал, так сказать, к столу рабочего класса… Не смотри на меня так удивленно! Зачем я это сделал? А затем, что мне позарез нужны были железо и чугунное литье — для механических мастерских. Наряды я имел, все как полагается. Послал в Донбасс Максима Беглова, думал: Максим — токарь, он-то и сумеет быстро договориться на своем рабочем языке. Прибыл Максим, а ему вопрос: «Что привез, холмогорец?» — «Как что? Наряды, доверенность, перечисление в банк». — «Это хорошо, отвечают, но этого мало. Зараз пора осенняя, в „Холмах“ поспели яблоки и картошка… Сухая ложка, известно, рот дерет»… Наш справедливый Максим возмутился, полез в пузырь, разругался и вернулся ни с чем. Тогда-то я и приказал погрузить яблоки и картошку и с этими дарами отправил уже не Максима, а Николая Прохорова, твоего муженька…