Чтение онлайн

– Это вы тоже узнавали, пользуясь своим положением? – не скрывая иронии, спросил Дронго.

– И это тоже. У нас в банке работают очень хорошие юристы, – сообщил Берндт, – поэтому будет правильно, если вы не станете защищать Анну, которая, безусловно, спланировала и осуществила эти два убийства.

Из комнаты послышался плач девочки. Ева, увидев, что ее маму куда-то от нее уводят, начала плакать. Из комнаты вышел мрачный Нерлингер, за ним – Анна, на руках которой были наручники, двое офицеров, затем – Герман с Евой на руках, Арнольд, Эмма. Вся эта процессия начала спускаться по лестнице. Дом наполнился вздохами, криками и плачем.

Даже появившаяся внизу Калерия Яковлевна всплеснула руками и огорченно забормотала. Герман передал девочку Эмме и двинулся следом за женой. На шум из комнаты вышла Мадлен.

– Мы найдем тебе лучшего адвоката! – крикнул супруге Герман. – Я прямо сейчас позвоню, чтобы его послали в полицейское управление. Не отвечай ни на один вопрос без адвоката, ни на один! Мы сделаем все, чтобы доказать твою непричастность к этим убийствам.

Анна, соглашаясь, кивала. В глазах у нее стояли слезы. Она крикнула, обращаясь к сестре:

– Следи за Евой и никуда ее не отпускай.

– Не волнуйся! – закричала в ответ Эмма. – Я все сделаю как следует! Ты только не беспокойся.

Нерлингер приказал подать машину прямо к подъезду. Через несколько минут они уехали. Герман почти сразу позвонил своим родственникам и, взяв машину, отправился следом. Эмма увела девочку в комнату. Калерия Яковлевна прошла на кухню, Мадлен и Берндт вернулись в свою комнату. Дронго спустился в гостиную, где дежурил офицер, смотревший телевизор, и уселся на стуле. Вскоре вошел Арнольд Пастушенко и сел рядом с ним. Молчание было долгим.

– Лесю отравили тем же ядом, каким за день до этого отравили хозяйку дома, – наконец сообщил Арнольд.

– Примите мои соболезнования.

– Спасибо. Вы были правы, когда, едва взглянув на Лесю, сказали, что ее отравили ядом. Как вы смогли так быстро это определить?

– Многолетняя практика, – пояснил Дронго. – Вы любили ее?

– По-своему, да. Она была взбалмошной, неуравновешенной, задиристой, отважной. Но в молодости подобные качества естественны и простительны. Я сам был таким. Молодым, наглым, считал, что весь мир у меня в кармане, и дважды едва не погорел. Но, как видите, все обошлось. Со мной все обошлось, а с Лесей нет. Ее подло убили у нас на глазах. Чашка, из которой она пила, стояла в пятидесяти сантиметрах от меня. Или еще ближе. И я не понимаю, кто и когда мог бросить туда яд.

– Мы все встали в тот момент, когда услышали, что звонит тетя Сюзанна, – напомнил Дронго, – и, видимо, убийца воспользовался этим моментом.

– Если бы мы знали, кто это был, – вздохнул Пастушенко. – Я даже не знаю, кого мне подозревать. Хотите откровенно?

– Можете не говорить. Я знаю, что вы можете сказать, – продолжил за своего собеседника Дронго. – Вы хотите сказать, что я единственный человек, по отношению к которому у вас есть подозрения. Правильно?

– Да. Вы единственный среди нас чужой.

– И поэтому вы мне не доверяете. Все правильно. Только я не убивал вашей супруги, это абсолютно точно.

– Тогда кто ее убил? Я никогда в жизни не поверю, что это сделала Анна.

– И ее вы тоже до сих пор любите?

– Это другая любовь. Пополам с болью. Мы ведь были дружны с первого класса. Она мне всегда очень нравилась. Полагаю, что и я нравился ей. Потом время нас раскидало, я уехал на Украину, они остались в Казахстане, затем перебрались в Германию. Когда я приехал сюда, то довольно быстро выяснил, что она уже вышла замуж за Германа Крегера. Если бы вы знали, какая трагедия это была для меня. А позже мы случайно встретились. Нет, это была не любовь. Просто внезапно вспыхнувшая страсть. Уходя, она предупредила меня, что больше никаких встреч не будет. Чтобы я даже не пытался с ней увидеться. И ушла, казалось, навсегда. Через некоторое время я узнал, что она ждет ребенка. По моим расчетам получалось, что это моя дочь. Я долго искал с Анной встречи, а потом мы наконец увиделись. И она твердо сказала мне, что это ребенок Германа. Нет, физически он был от меня, и она не могла сделать аборт, так как врачи посчитали это исключительно опасным для ее здоровья. А вот фактически ребенок стал дочерью Германа. Он дал ей свою фамилию, свое отчество, он стал ее настоящим отцом. Был рядом с ней с первого момента ее рождения, обнимал ее, любил, заботился, растил. И она тоже любит его, достаточно посмотреть на их отношения, чтобы все понять. Я считал себя не вправе разрушать эту семейную идиллию. Позже я узнал, что Анна посчитала невозможным скрыть от Германа, кто истинный отец ребенка. Не знаю, в каких словах она ему об этом рассказала. Но он, видимо, настоящий мужчина и очень ее любит. Он все правильно понял. Ведь она сама ему все рассказала, и с тех пор действительно мы ни разу не встречались. А в прошлом году я впервые позвонил к ним и поздравил с пятилетием девочки. Герман сам предложил мне приехать к ним. А потом я женился, и мне казалось, что все может наладиться в лучшую сторону. Но Эмма, сестра Анны, и моя Леся были слишком нетерпимо настроены друг к другу. И вы видите, чем все это закончилось.

Он помолчал. Потом снова начал говорить:

– Теперь вы понимаете, почему я абсолютно убежден в невиновности Анны. Она просто не тот человек, который будет мстить таким страшным образом. Если бы она не хотела, чтобы Леся здесь появлялась, она бы сама мне об этом сказала. Она не стала бы травить мою жену, как крысу. Для этого Анна слишком уважает себя. У нее не такой бешеный характер, как у ее младшей сестры. Эмма максималистка. Она всегда была такой, еще в школе. Ей нужно все или ничего. Анна же спокойная и цельная женщина.

– Значит, кроме меня, вы никого не подозреваете? – уточнил Дронго.

– Да, – упрямо проговорил Арнольд, – больше некому. Мадлен и Берндт не стали бы убивать Марту, это невозможно. Герман тоже любил свою мать. Анна никогда бы не смогла стать убийцей матери своего мужа. Остается несчастная Калерия Яковлевна, которая и мухи обидеть не может. И вы… Теперь скажите, кого я должен подозревать?

– Вы не назвали еще одного человека, который все время был с нами в гостиной, – напомнил Дронго.

– Только не вспоминайте несчастную Сюзанну. Она хороший человек и не такой уж больной, как о ней говорят. Но на убийство она точно не способна.

– Я не о ней…

– Тогда остается Ева, – улыбнулся Арнольд. – Надеюсь ее вы не станете подозревать?

– Не стану. Но остается еще один человек, – упрямо повторил Дронго.

– Кто? – шепотом спросил Пастушенко, озираясь на скучающего офицера полиции, смотревшего телевизор.

– Эмма, младшая сестра Анны. Это ведь про нее вы сейчас сказали, что она максималистка, – напомнил Дронго, – все или ничего. Кажется, такой она была и в молодости.

Пастушенко открыл рот, словно намереваясь возразить, и закрыл его. Потом отвернулся. И больше не проронил ни слова.

Ужин обычно начинался в восемь, но ближе к восьми находившиеся в своей комнате Мадлен и Берндт отказались спуститься вниз. Герман поднялся к своей дочери, чтобы быть рядом с ней. Эмма также не спускалась. Получилось, что, кроме самого Дронго, за столом сидел только Арнольд Пастушенко, который вообще не собирался ужинать после всех событий, происшедших в доме. Калерия Яковлевна несколько раз испуганно заглядывала в гостиную, но оба гостя не высказывали желания ужинать. Один все время пил крепкий кофе, другой – чай.

На часах было уже половина девятого вечера, когда позвонил следователь Менцель. Он позвал к телефону Дронго.

– Господин эксперт, – сообщил следователь, – сегодня мы задержали фрау Анну Крегер. Но ее муж обратился к известному адвокату Фридриху Зинцхеймеру, и он завтра будет выступать в суде. Полагаю, что мы будем вынуждены освободить фрау Крегер до окончания расследования под денежный залог. Не хочу предвосхищать решения суда, но думаю, что Зинцхеймер не позволит им принять другое решение. Что касается фрейлейн Сюзанны, то наши эксперты закончили обследование пожилой женщины, и мы могли бы отпустить ее домой. Однако психиатры настаивают, чтобы фрейлейн Сюзанна оставалась в лечебном учреждении, где ей будут созданы все условия для нормальной жизни. Наши специалисты уверены, что ей нельзя возвращаться домой и жить одной без своей сестры, которая ее так опекала.