Чтение онлайн

— Олег, я потому и стал обсуждать этот вопрос с тобой, что меня эта тема слишком сильно касается лично. Я предельно субъективен. Я очень хочу, чтобы деньги взяла Лиза, и страшно боюсь, что их все же взял Егор.

— Почему вы хотите, чтобы это была Лиза? — удивился я.

— Ее мне было бы легче простить. Молодая легкомысленная женщина, не умеющая распоряжаться большими деньгами, Платья, украшения — это все так понятно и естественно…

— А если это Егор?

— Тогда, — чувствовалось, что слова даются Александру Николаевичу с трудом, — тогда…

Он не договорил фразу, да и не было смысла спрашивать, что он имел в виду. Произносить патетические фразы типа «я навсегда разочаруюсь в собственном сыне» или «я прокляну своего наследника» было нелепо и глупо, а передать словами чувства отца — тем более такого отца, как Александр Николаевич, — в тот момент, когда он вынужден заподозрить своего сына в краже, было невозможно.

— Знаешь, Олег, больше всего боюсь узнать я, что деньги у Егора, потому что сумма была не слишком значительной. Понимаешь, я мог бы простить сына, ограбившего банк, но воровать пару долларовых бумажек из секретера своего отца — это… — чувствовалось, что Александр Николаевич сильно волнуется, пытаясь подобрать подходящее слово, — это мелко…

Услышав последнюю фразу, Олег отвернулся к окну, чтобы Иванов не заметил пробежавшую по его лицу усмешку. Неизменное самомнение не покинуло академика и в этой трудной ситуации. Он, вероятно, мог бы простить сына, окажись тот бандитом или вором, но это должен был быть великий, единственный в своем роде бандит или вор. Принцип «воровать, так миллион, любить, так королеву» был неотделимой частью жизни Александра Николаевича…

Получалось, что академик был оскорблен трижды — его нагло обворовали в собственном кабинете, вором должен быть кто-то из своих, да еще этот «свой» оказался настолько мелок, что украл ничтожную, по мнению Александра Николаевича, сумму…

Впрочем, сам Олег украденную сумму ничтожной не считал.

Максим

Не успел я переступить порог квартиры, как ко мне на шею бросилась Лара. Она была вся такая ласковая и пушистая, что я мгновенно позабыл сегодняшнюю обиду. В конце концов, Олег прекрасно помог мне выкрутиться из дурацкого положения. Я даже чувствовал себя виноватым перед Ларисой — сердясь на нее, я позволил Олегу соврать про ее «женские проблемы» — то есть совершил поступок, который, несомненно, сильно обидел бы Лару, узнай она о нем от кого-нибудь на стороне. Впрочем, я был уверен, что Ларе никто ничего не расскажет — она не общалась ни с кем из гостей. С семейством Ивановых она встречалась редко, только когда мы приходили в гости по случаю праздников.

С удовольствием уплетая приготовленный Ларой ужин, я в сотый раз напомнил себе, что все-таки надо относиться к ней значительно терпимее. Семнадцать лет разницы в возрасте — это вам не шутки! В конце концов, беря в жены девочку, едва успевшую справить свое совершеннолетие, я и не ожидал от нее большого ума или житейской смекалки. Было бы странно, если бы она обладала выдержкой Берты или рассудительностью жены Егора Лены…

Я слушал Лару, практически не вдумываясь в смысл слов. Мне нравился звук ее голоса. Он успокаивал, как журчание ручейка. Мысленно я представлял себе идиллическую пастораль: зеленый луг, коровы, пастушок и бесконечное голубое небо… Неожиданно грубое ругательство, произнесенное Ларой, вывело меня из умиротворенного состояния.

— «Чернявая сука» — это ты, собственно, о ком, дорогая? — поинтересовался я.

— Об этой Насте Гошкиной, конечно! — возмущенно ответила Лариса. Тон ясно говорил, что объект ее ненависти самоочевиден и просто неприлично этого не понимать…

— Я все же не пойму, чем она тебе так насолила… — спросил я осторожно, боясь, что снова включится тот дикий и непонятный механизм истерии, который сегодня заставил Лару орать на меня, неизвестно с чего называя Настю «моей любовницей».

— Макс!!! — Лара, забравшаяся с ногами на мягкий кухонный диванчик, даже приподнялась на коленях, мгновенно оказавшись выше меня. Так ей было легче отстаивать свою точку зрения.

Я ненавидел ее дурацкую западную манеру называть меня Максом, но сейчас был не самый подходящий момент выяснять отношения. Мне в самом деле было интересно узнать, за что же моя ласковая жена сегодня так взъелась на никогда ранее ею не виденную супругу товарища Иванова-младшего.

Выслушав длинный и пространный монолог, большую часть которого она произнесла, энергично бегая по кухне и размахивая руками, я понял немного. С точки зрения Лары, специфическая внешность Насти явно свидетельствовала о ее необразованности и примитивности, но глупые мужики непонятно, почему (вероятнее всего, по мнению Ларочки, из природной мужской вредности) весь вечер крутились вокруг этой «чукчи», игнорируя действительно достойных женщин (то есть ее).

— Лара, ты ревнуешь! — Когда смысл ее слов наконец дошел до меня, я со смехом откинулся на подушки дивана. Было забавно смотреть, как Лара кипятится из-за такой ерунды, как пара комплиментов, сказанных Насте.

Моя веселость тут же была жестоко наказана:

— Я ревную к этой??? — Казалось, само это предположение оскорбило ее до глубины души. — Да ты на меня посмотри!

Лара отбежала к порогу и встала в позу манекенщицы. Тонкий халат оттенял ее формы итальянской кинозвезды, и я смотрел на супругу с удовольствием.

Огромные черные глаза, темные брови. Светлые (впрочем, не без помощи перекиси водорода) волосы. Этот контраст светлого и темного ей очень шел, делал ее внешность особенно выразительной, хотя, как утверждали некоторые пристрастные критики, и немного вульгарной. В принципе это было правдой, и я даже несколько раз пытался уговорить Лару вернуть естественный цвет волос, но она упорно не соглашалась. Впрочем, я и не хотел настаивать слишком сильно, вульгарна она или нет, но хороша до невозможности… Основная ее прелесть состояла в контрасте между удивительно детским лицом, таким пухленьким и большегубым, что оно вообще больше напоминало лицо ребенка, чем взрослой женщины, и удивительно зрелой, выразительной фигурой. Впрочем, перед выходом на улицу Лара обычно, к моему великому неудовольствию, старательно обмазывалась косметикой, что делало ее значительно старше.

У Лары была такая тонкая талия и такие мощные бедра и грудь, что ей не шли открытые купальники — в них ее фигура казалась гротескной, как будто нарисованной на стене пятнадцатилетним подростком. Зато в любой другой одежде Лариса кому угодно могла дать сто очков вперед. Даже в зимнем пальто, стоило ей повязать пояс — и становилось заметно, что у нее есть талия и прочие, весьма привлекательные формы.

Убедившись, что у меня в глазах зажегся долгожданный алчный блеск, Лара с самодовольной улыбкой вернулась на диван. Моя реакция на ее внешность означала полную победу над треклятой соперницей, пусть даже одержанную всего лишь в пределах собственной квартиры.

В чем-то она была права. У меня мгновенно пропало желание обсуждать Настю Иванову, и я быстро проглотил уже вертевшиеся на языке фразы в ее защиту. Стоит ли устраивать никому не нужный спор из-за малоизвестной женщины и портить приятный вечер рядом с собственной женой?

И все же, засыпая, я думал, что Настя почему-то мне симпатична. В ней было что-то такое, что заставило меня мгновенно, как только я ее увидел, понять, почему она стала избранницей обаятельного и умного Гоши. Почему-то при взгляде на Настю я вспоминал «Евгения Онегина»: «Без взора наглого для всех, без притязаний на успех, без… каких-то там… улыбок, без… еще каких-то там… затей». В общем, по Пушкину — живой снимок «хорошего тона». Да по сравнению с Настей моя жена (я был вынужден это признать) тянула в лучшем случае на Ольгу Ларину: «Всегда скромна, всегда послушна, всегда как утро весела…» — масса сбитых сливок и полное отсутствие изюминки…