Чтение онлайн

17 ноября у Елизаветы Петровны был приступ лихорадки, но она приняла лекарство и вновь почувствовала себя почти здоровой. Она тут же занялась срочными делами и постаралась забыть о случившейся неприятности.

12 декабря императрице снова стало дурно, начались сильный кашель и рвота с кровью. Придворные медики заметили у нее сильный жар, но применили уже традиционный метод лечения — кровопускание. Несколько дней Елизавета провела в постели и, как показалось ей и врачам, поправилась.

20 декабря императрица чувствовала себя совершенно здоровой и вернулась к привычному для нее образу жизни. Но 22 числа ее состояние резко ухудшилось. В 10 часов вечера вновь открылась рвота с кровью и кашлем, поднялась температура. Медики объявили, что жизнь государыни в опасности. На другой день Елизавета исповедовалась и причастилась, а 24 декабря соборовалась. К вечеру того же дня ей стало так плохо, что она дважды призывала священника читать отходные молитвы, слова которых сама повторяла за ним. Мучительная агония продолжалась всю ночь и большую часть следующего дня. Все это время у постели умирающей императрицы находились великий князь и великая княгиня. Елизавета Петровна скончалась в Рождество, 25 декабря, в четвертом часу пополудни. Старший сенатор Никита Юрьевич Трубецкой вышел из спальни императрицы и объявил придворным и сановникам, что государыни больше нет, и отныне царствует его величество Петр III.

Лучшим некрологом Елизавете Петровне могут служить слова, написанные о ней знаменитым русским историком XIX века В. О. Ключевским:

«Елизавета была умная и добрая, но беспорядочная и своенравная русская барыня XVIII в., которую по русскому обычаю многие бранили при жизни и тоже по русскому обычаю все оплакали после смерти».

Но в число этих «всех», кто скорбел о смерти государыни, не входил ее родной племянник Петр Федорович.

Тело Елизаветы еще лежало на кровати, а в ее спальне вельможи в присутствии новгородского митрополита уже присягали новому императору. Петр Федорович вел себя странно до неприличия. Он не мог скрыть своей радости, что наконец-то стал царем, все время улыбался, кривлялся, говорил глупости. После присяги сразу же ушел в свои покои. На третий день после кончины тетки император уехал с приятелями праздновать Святки.

Для прощания с подданными гроб с телом Елизаветы Петровны был выставлен в траурной зале под балдахином из золотого глазета с «горностаевым спуском». Здесь он находился шесть недель и при нем постоянно горели шесть тысяч свечей. После этого императрица была похоронена в Петропавловском соборе рядом со своими предками.

Придворных, сановников и рядовых петербуржцев, участвовавших в траурных церемониях, шокировало поведение императора Петра III, который демонстрировал полное равнодушие к смерти Елизаветы Петровны. Екатерина Алексеевна, наоборот, вызывала почти общие симпатии. Она искренне горевала и практически неотлучно оставалась возле тела умершей государыни до самых похорон. При дворе распространялись разные слухи. Одни говорили о том, что Елизавета хотела лишить Петра Федоровича и Екатерину Алексеевну прав престолонаследия и выслать их за границу, а наследником объявить шестилетнего Павла Петровича. Другие судачили, что Екатерина должна была все-таки остаться в роли регентши при малолетнем сыне. Конечно, были и такие, кто поторопился показать свою преданность новому царю, но большинство дворян и высших чинов гвардии внутренне не приняли молодого императора. В нем видели чужака.

Действительно, после смерти Елизаветы Петровны в доме Романовых сложилась парадоксальная ситуация. Елизавета пришла к власти, внушив подданным идею о необходимости восстановления национальной монархии, возвращения власти из рук захвативших ее «немцев» — потомков царя Ивана Алексеевича — «русским» потомкам Петра I. В жилах самой Елизаветы текла только наполовину русская кровь. Но ее образ жизни и манера поведения были вполне в духе русской традиции. Она любила старую столицу Москву, славилась хлебосольностью и широтой натуры. Как справедливо писал К. Валишевский,

«обладая внешним обликом модницы и некоторыми чертами, заимствованными у нравственного типа европейской женщины восемнадцатого века, Елизавета имела все же много общего с совершенно противоположным типом современной ей русской женщины, хотя Петр Великий и предполагал, что окончательно уничтожил ее полувосточный облик. <…> Элементы ее популярности коренятся именно в этом смешении двух культур и компромиссах, куда вслед за ней устремилась и вся Россия, находя в них одновременно удовлетворение и своих прежних наклонностей, и новых потребностей и отдохновение после тяжких испытаний эпохи преобразований».

Наследники Елизаветы, строго говоря, русскими уже не были вовсе. Потомки немецких герцогов и принцев отныне становились лицом русской монархии. Это было одной из причин того, что подданные после кончины государыни Елизаветы пребывали в некоторой растерянности. Им еще предстояло привыкнуть к тому, что преданность монарха национальным и государственным интересам определяется не процентом крови того или иного народа в его сосудистой системе, а собственным ощущением ответственности государя перед страной, которой он призван править волею судьбы. Пока же большинству пришлось просто смириться с голштинцем на русском троне.

Император Петр III с самого рождения был игрушкой в руках судьбы, изгибы которой были так прихотливы, что в них мог бы запутаться и человек гораздо больших ума, способностей и силы характера. Он родился 10 февраля 1728 года в небольшом городе Киле, на побережье Кильской бухты Балтийского моря, и получил традиционное для немецких принцев тройное имя Карл Петр Ульрих. Но детство этого принца трудно назвать счастливым. Когда ему было всего три месяца, умерла от чахотки его мать — дочь Петра I Анна. В десятилетнем возрасте он потерял и отца — племянника шведского короля Карла XII, голштинского герцога Карла Фридриха.

По решению семьи герцогов Голштинских опекуном мальчика, который мог стать наследником двух королевских престолов, был объявлен его двоюродный дядя — Адольф Фридрих, епископ Любский (Любекский), избранный в то время шведским правителем. Но воспитанием Карла Петра Ульриха фактически занимались гофмаршал его двора Брюммер, швед по происхождению, и оберкамергер Берхгольц. Они должны были вырастить из принца будущего короля Швеции, но занимались тем, что запугивали, унижали и спаивали своего воспитанника, превращая его в жестокого, пустого, подозрительного, грубого и бестолкового человека, не испытывавшего ни к кому ни любви, ни жалости, ни уважения.

Когда принцу исполнилось 14 лет, фортуна совершила свой очередной зигзаг, и жизнь его резко изменилась. О нем вспомнила родная тетка Елизавета, ставшая русской императрицей. Она забрала племянника к себе в Россию, где он сменил вероисповедание, имя (стал Петром Федоровичем) и из претендента на шведский королевский трон превратился в наследника русского императорского престола. В августе 1743 года по настоянию Елизаветы Петр Федорович официально отрекся от шведской короны в пользу своего бывшего опекуна Адольфа Фридриха.

Тетка Елизавета пыталась сделать из него русского царевича. Но духовник Симон Теодорский напрасно старался воспитать его в духе православной веры. Мальчик упрямился, уклонялся от занятий и неоднократно просил императрицу отпустить его в Швецию, так как в России ему не нравилось. Получив категорический отказ, он внешне смирился, но учиться по-прежнему не хотел. Он избегал своих учителей: преподавателя русской словесности Исаака Веселовского, математика и историка, профессора Якоба Штелина, балетмейстера Ланге, — зато дружил с горничными и лакеями, любил военные забавы и плебейские игры, крепкие спиртные напитки и грубые развлечения дворцовой прислуги. Великий князь был труслив и жесток одновременно. Он научился хорошо стрелять, но боялся ездить на охоту, робел подойти к ручному медведю в дворцовом зверинце, которого все кормили хлебом из рук, но с каким-то диким наслаждением мучил собак. У наследника престола были явные проблемы с умственным развитием, а его неврастеничная натура все больше беспокоила императрицу.

Напрасными оказались и надежды на то, что его исправит женитьба на немецкой принцессе Софии Ангальт-Цербст-ской (Екатерине Алексеевне). Некоторые источники свидетельствуют, что поначалу невеста очень нравилась великому князю. Он с удовольствием с ней общался, ему было с ней весело. Но потом она ему надоела, и он вернулся к прежним друзьям и занятиям.

Уже в период жениховства многое в великом князе удивляло и настораживало юную немецкую принцессу. Так, в своих «Записках» Екатерина позднее отметит, что доверительное отношение к ней Петра носило своеобразный характер. Она писала: