Семейщина
Шрифт:
Растрепанная, потная, она влетела в светлый круг огня и с разбегу повалилась на землю рядом с Епихой. Она ткнулась головою в его колени, и слезы потекли у нее в три ручья:
— Живы! Все живы!.. И ты живой!..
Она гладила его руку, и он, тронутый ее лаской, безотчетно ерошил ее волосы шершавой ладонью.
— К вам счас прибегут… стрелять… тушите огонь… хоронись в лес!..
Викул и Карпуха кинулись раскидывать и топтать ногами костер.
— Молодец девка! — похвалил Викул.
А Фиска все еще лежала головою на Епихнных коленях и шептала:
— Живой ты?.. Не успели они! Я так за тебя думала, так боялась… Пуще всего… Люб ты мне…
Епиха смущенно утирал тылом ладони ее мокрые глаза.
— Люб? Чем бог не шутит, когда дьявол спит! — вырвалась у него неожиданно неизвестно где услышанная, наизнанку вывернутая поговорка. — Отрезанный я ломоть, Анфиса! Хочешь, я тебе жениха присватаю, парень вот, не хуже меня.
— Хочу, сквозь слезы улыбнулась Фиска. — Чтоб такой же… Хоть и не ты, а все же лучше других…
— Обязательно не хуже! — прошептал Епиха с необычной для него нежностью.
Он все гладил ее волосы и пальцами размазывал слезники по ее лицу.
Хвиёха, зять Ахимьи Ивановны, бывший партизан и беспутный мужик, из своеволия и нерадивости отказавшийся войти в артель, не о хозяйстве пекся после раздела с отцом Хвиёха, а глядел, как бы улизнуть куда на заработки, вечно по городам шатался, — Хвиёха вышел потемну в улицу с намерением пройти до тещи.
Едва он сделал от ворот своей избы десяток шагов, перед ним из сумрака появилась коренастая низкая фигура в полушубке.
— Стой, куда идешь?! — закричал коренастый и снял с плеча ружье.
Хвиёха узнал по голосу бурята. От того за версту разило водкой.
«Кого в обход посылают, сволочи! — возмутился бесшабашный мужик. Так я тебя и послушался!»
— А тебе что за дело! Кто ты такой? — надвинулся он на патрульного.
Бурят защелкал затвором.
— Ах, ты так!.. — Хвиёха схватился за дуло и выдернул берданку из рук пьяного. — Думаешь, напялил средь лета шубу, так и задаваться можешь. Нет, шалишь!..
Бурят понял, что ему несдобровать, и кинулся со всех ног вдоль улицы. Хвиёха выстрелил. Бурят скрылся в темноте.
Хвиёха опомнился — что же он делает? Но некогда было рассуждать. Заскочив к себе во двор, он оседлал коня и с берданкой помчался в степь.
По пятам гнались за ним какие-то вершники, и ночь раскалывалась от хлестких выстрелов.
Хвиёха слышал за собою матерные крики Спирьки…
Сам того не подозревая, Хвиёха увел своих преследователей совсем в другую сторону от покоса, где прятались артельщики; он спасся сам и других выручил.
За Тугнуем, будто спотыкаясь о сопки, погромыхивал ворчливый гром.
И опять бессонная ночь, и опять трескоток выстрелов в улице, и далекая гроза… Ахимья Ивановна, пригорюнившись, сидит на кровати у ног засыпающего Анохи Кондратьича. Ему хорошо, он-то положился на волю божию, а она не может, — нельзя сейчас не думать, не терзаться…
В кого стреляли? Добежала ли Фиска, успела ли? Целы ли артельщики? Вернется ли Изотка когда-нибудь в родную избу?..
— Кабы знатье! — шепчет она.
Весь день шпыняли ее соседки, жены крепышей, выговаривали насчет артели, а как узнали, что Изота арестовали, так и вовсе глаз не кажи…
«Сколь злости у людей, не приведи господь!»
Бессонная маятная ночь впереди. А что сулит, — какие печали и радости, — грядущий день?
11
Пришло утро, омытое легким ночным дождем, — сверкающее, росное утро.
Никольцы стали сбираться на дальние покосы, — к полудню трава подсохнет, время терять нечего, надо поскорее убраться сеном да за страду приниматься. И без того нынче сенокос затянулся…
Главари мятежа выглядели обескураженно: тает в деревне народ, разъезжается по своим делам, будто и нет старосты Астахи и генерала Самохи, будто ничего и не случилось. У них было муторно на душе, с похмелья болели головы: вечером Митроха, сосед Домнича, он же сиделец винной лавки, разрешил на радостях взять из лавки в сборню три ящика водки.
— Наша взяла, почему не выпить, — говорил Митроха. — Ответу мне за выпитое не держать.
У Митрохи двойная радость: красных вышибли да одежонки эвон сколько к себе приволок он. И Андрону и Мишке весело, — всем досталось, все поживились от беглых артельщиков.
Уставщик Самоха не разделял этой радости: Спирька и Листрат вернулись со степи злые, артельщиков нигде не нашли, с Хонхолоем никакого сообщения, мобилизованные потихоньку разбегаются, народ, видимо, плюнул на его, Самохину, затею… Водку хлобыстать да чужую лопатину делить — это не штука! Надо что-то сделать, что-то придумать, разорвать какой-то заколдованный круг. Но что именно должен он делать, Самоха не знал.
С утра он тайно от других выпил: увидят — осудят; выпил, чтоб залить тоску свою… После этого он долго сидел в мрачной неподвижности и наконец приказал Астахе:
— Ломай все запоры… столы, шкаф. Все бумаги, все списки советские пожгем… Все наши видувальные налоги…
Через полчаса в запущенном дворе сельсовета пылал костер. Вороха бумаги скрючивались в том костре черными трубками, разламывались, рассыпались, и вокруг, чернея, выгорала трава.
Это была все же деятельность, хоть какая-то деятельность, не бессмысленные поиски выхода из тупика… Почуяв, как хмель ударил ему в голову, Самоха засуетился, закричал на подручных, — теперь-то уж, казалось ему, он выпрыгнет из антихристова заколдованного круга.
Вскоре во все концы деревни разлетелись конники — тормошить народ, стращать непокорных, зазывать на всеобщий сход.
Спирька явился к вернувшейся два дня назад из города учительнице Марье Антоновне.
— Генерал Самоха требует… чтоб немедленно! — крикнул он с лошади в окно.
Учительница отказалась прийти.
— Жить тебе до вечера… так и знай! — заорал пьяный Спирька и пришпорил коня.
Самоха послал на Тугнуй с десяток вершников:
— Пригоните артельных коней.