Семейщина
Шрифт:
Егор Терентьевич не скупился на угощение. Он часто звал к себе в гости, а если и сам шел к кому с Гришей, непременно делал крюк до винной лавки.
Как-то раз допоздна просидели они у развеселого Мартьяна Яковлевича. Тот потешал Гришу прибаутками и невероятным историями и так накачался, что Анна поволокла его из-за стола на постланный в сенях тулуп.
— Важно, от это важно! — икал Мартьян, трухлявым мешком повисая на руках жены…
На следующее утро Мартьян Яковлевич заявился к Грише: болела, голова, нужно было опохмелиться.
— Ну и слабый ты, Мартьян Яковлевич… поглядел я на тебя, — улыбнулся Гриша.
— Водка крепкая, я тут ни при чем!
— А ты много не пей, если крепкая. Сколько можешь, столько и выпей. Знай себе меру… как я.
— На то ты командир, поученый человек.
— Э, брат, эти разговоры мне не по душе. И ты не меньше моего на своем веку повидал, не прибедняйся где не надо. — Гриша по-отцовски исподлобья глянул на собеседника и опять улыбнулся ясными глазами.
Улыбнулся и Мартьян:
— А ну давай опохмелимся, что ли?
— Это можно, немного.
— Да, конечно, немного, чтоб на другой бок опохмелка не вышла, — рябоватое лицо Мартьяна собралось гармошкой.
Они стали опохмеляться втроем: Егор, Мартьян и Гриша, — и медленно потянулась застольная беседа — как вчера, как все эти дни.
Гриша выспрашивал, как работала артель на сенокосе и во время страды, и не переставал изумляться:
— Как?! Все скопом и работали?
— Сообща, по-артельному… как следует, — не без гордости отвечал Мартьян Яковлевич.
— Без разбивки на бригады?
— Какие еще бригады, — не знаем! — огорченно воскликнул Мартьян.
— Никто нам не объяснял, — подтвердил Егор Терентьевич, — Я тебе уж сказывал: скот у нас на Тугнуе, там бабы и девки.
— Вот, значит, и бригада, животноводческая бригада.
— Пущай так, — согласился Мартьян Яковлевич. — А мужики сообща пашут, косят… Чем плохо?
— Когда колхоз небольшой, и без бригад обойдется, — пояснил Гриша, — а если в артели сто, к примеру, дворов да посеву тысяча гектаров, — тут уж, как ни вертись, доведется на бригады разбить всех… Не будет же хлеб у Дыдухи ждать, когда вы на Богутое управитесь. Надо всюду разом начинать, если время терять не хотите, боитесь морозу.
— Мороз — оно главное! — вставил Егор Терентьевич.
— Вот то-то! Да и без мороза осыплется, если перестоит. А что артель наша расти будет, в этом не сомневайтесь. Сами же говорили, что тащат уж заявления, просятся.
— Дак и просятся, — подтвердил Мартьян Яковлевич, — раз мы им показали… будешь проситься!
— Вот видишь! А чем дальше, тем все больше показывать на примере будете, как лучше хозяйствовать: артельно или в одиночку, — тоном учителя сказал Гриша. — Хоть и семейщина, а глаза-то у нее не в кармане, — увидят и валом повалят… С весны придется бригады создать.
— Да уж, видно, доведется, — кивнул Мартьян Яковлевич.
— И еще надо будет одно дело провести у нас. Вот, слышал я, делили вы доход по едокам. Неправильно это, кулацкая уравниловка называется. Добро, что вы народ всё свой, дружный, работали все на совесть, а когда много вас накопится, да лодыри заведутся вдруг… как тут поровну делить? Один как конь возил, а другой с ленцой, лишь бы время провести… Как тогда? Не придется тогда поровну, по едокам, делить урожай, потому обида выходит настоящим работникам, поблажка лодырю.
— И верно! — подкинув двумя пальцами в рот конец бороды, тряхнул головою Мартьян Яковлевич.
— Еще бы не верно! Сейчас, когда вас полтора десятка хозяев, каждый друг за дружку ручается, да и доглядывать может. А когда станет сотня — пойди погляди, узнай каждого… Тут учет нужен строгий. Учетчиков заведем, бригадиров, в правление настоящего счетовода посадим… Каждому артельщику книжку дадим, станем записывать его выработку.
— Ну и голова у тебя, Григорий Егорыч! — восторженно воскликнул Мартьян. — Тебя бы председателем поставить, живой бы рукой порядок произвел…
Егор Терентьевич долгим взглядом поглядел на сына.
— Не моя это голова, — скромно отвел похвалу Гриша, это у нашей партии голова. Это не я придумал, — партия.
Всё единственно, — возразил Мартьян Яковлевич. — Партия придумала, а мы и не чухаем. От тебя впервой слышим. Выходит, ты для нас вроде партии… Громадный колхоз — это ты правильно — вырастет у нас. Беспременно вырастет. И тогда книжки, счетовод, контора…
Они протолковали до обеденной поры…
Доходила уже вторая неделя, как приехал Гриша, а Егор Терентьевич все оттягивал и оттягивал час встречи его с больным председателем. Пусть Гриша войдет в артельные дела, все узнает, все выспросит, со всеми перетолкует, — во всеоружии должен он предстать перед Епихой.
И этот час настал. Гриша сам пожелал навестить больного.
8
В прибранной чистой избе стояла тишина. Посередь избы, на полу, бесшумно играл клубком пряжи пестрый котенок. Приподнявшись на локте, Епиха задумчиво разглаживал пальцем льняные волосы дочурки, уткнувшейся лицом в его подушку.
Переступив порог, Ванька быстрым взглядом скользнул по избe и, подойдя к кровати, протянул больному руку:
— Здорово, Епиха. Зачем звал?
— А, пришел! — отвечая на рукопожатие, живо отозвался Епиха. — Экий ты скорый, Ваньча! Так сразу и выкладывай ему… Бери-ка стул, садись… Что давно глаз не кажешь? Не грех бы и проведать старого друга. Слыхал поди, какая оказия со мной?
— Слыхал, да всё недосуг. Известно: молотил. Помощники у меня, сам знаешь…
— В артель-то когда надумаешь?
— Да надумал уж, весной с вами вместе…
— Вот это ладно!
— Ради того и звал? — с сомнением спросил Ванька.
— Да нет же… Тут, видишь, одно дело имеется, — Епиха чуть замялся, — одно небольшенькое дельце… Ты пошто не женишься-то? — неожиданно спросил он.
Ванька повернул голову к девушкам, — Грунька, приведшая его сюда, молча сидела на лавке у передней стены рядом с разодетой, в ярком многоцветном сарафане, зеленоглазой незнакомой красавицей, и обе враз вспыхнули.
«Наваждение какое-то!» — в замешательстве подумал он.
— Что ж молчишь? — нетерпеливо вернул его к разговору Епиха. — Сказывают: будто девки твоей матки побаиваются, не идут за тебя?